Сергей Обухов. Уроки 1961 года: как Компартии искали образ будущего и коммунистический идеал в теории, практике и фантастике

В Центре исследований политической культуры России подготовлен аналитический обзор «65 лет программе построения коммунизма в СССР. Образ коммунистического будущего и опыт директивно-бюрократического достижения его параметров». Автор-составитель — доктор политических наук С.П.Обухов.

Центр исследований политической культуры России. Автор-составитель обзора — С.П.Обухов, доктор политических наук

20 октября 2026, 02:19

Сергей Обухов. Уроки 1961 года: как Компартии искали образ будущего и коммунистический идеал в теории, практике и фантастике

Шестьдесят пять лет назад, в октябре 1961 года, XXII съезд КПСС пообещал, что нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме уже к 1980 году. Сегодня очевидно: общественное развитие нельзя декретировать, а превращение марксистских идеалов в бюрократический график было обречено на неудачу. Ныне же даже самые ортодоксальные компартии говорят лишь о «длительном переходном периоде», а теоретический вопрос, имеющий важное практическое значение для борьбы Компартий — «как выглядит жизнь человека при коммунизме» — повис в воздухе.

Опираясь на широкий круг источников — от западных левых теорий (Бадью, Негри, Дин и др.), работ российских исследователей (от Ильенкова, Кургиняна, Бузгалина и др.) до практики Компартий современного Китая и Вьетнама, их ученых-теоретиков (Лань Цзян и др.) доктор политических наук Сергей Обухов в 65-страничном обзоре исследует эволюцию разработки образа коммунистического будущего за последние 65 лет после XXII съезд КПСС: от советских общественных фондов потребления и китайской «общей зажиточности» до неофеодализма цифровых платформ. Выясняется парадоксальная вещь: пока западные Коммунистические партии, наученные горьким опытом неудачи Программы КПСС 1961 года, прячутся за формулой «коммунизм достижим в далекой перспективе», единственные развернутые и честные образы коммунистического будущего (и его главных ловушек) за последние полвека создали не партийные идеологи, а знаменитые писатели-фантасты — от Ивана Ефремова до Лю Цысиня.

РЕЗЮМЕ

Шестьдесят пять лет назад, в октябре 1961 года, XXII съезд КПСС принял Третью программу партии и пообещал стране коммунизм «в основном» к 1980 году. Программу завершала фраза, которую потом тихо изъяли: «Нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме!» Настоящий обзор отвечает на три связанных вопроса. Что именно было обещано и почему обещание не исполнилось? Что стало с идеей коммунизма за прошедшие десятилетия − в западной левой мысли, в теории и практике правящих компартий Китая и Вьетнама, в документах европейских, индийских и российских коммунистов? И есть ли у кого-нибудь сегодня образ коммунистического будущего, способный заменить неудачный образ 1961 года?

Главные выводы обзора таковы.

Первое. Программа КПСС 1961 года потерпела неудачу не потому, что коммунизм невозможен, а потому, что общественное развитие нельзя декретировать. Съезд взял цели, формально вытекающие из марксизма − изобилие, бесклассовое общество, самоуправление, нового человека, − и превратил их в календарный план с цифрами и сроками, проигнорировав предупреждения самих Маркса и Энгельса о длительности переходного периода. Конкретные параметры (обогнать США по производству на душу населения, вырастить промышленность в шесть раз, довести общественные фонды потребления до половины доходов) были не фантазией, а симптомом нетерпения руководства ранее отсталой страны, которой хотелось решить задачи индустриального общества потребления одним рывком. Сам лозунг «жить при коммунизме» вместо «строить коммунизм» был потребительским по духу − и это одна из причин, почему он не выдержал проверки реальностью.

Второе. Общество верило обещанию лишь наполовину − и это известно не из опросов 1961 года, которых не было, а из ретроспективных исследований. Главный источник цифр, которые кочуют по публикациям, − работа историка Ю.В. Аксютина «Хрущёвская „оттепель“ и общественные настроения в СССР в 1953–1964 гг.»: по его опросам 1998–1999 годов, в саму идею коммунизма как общества равенства и благоденствия в 1961 году верили 51–53% респондентов, а обещанию построить коммунизм за двадцать лет − лишь 37% из числа веривших.

Третье. Потребительский «пакет» обещаний КПСС 1961 года в передовых странах реализован примерно наполовину − но не как система и не как коммунизм. Бесплатная медицина, школьное питание, 35‑часовая неделя, рост продолжительности жизни, исчезновение тяжёлого физического труда стали реальностью во многих странах; бесплатное жильё для всех, стирание различий между городом и деревней, между умственным и физическим трудом, всеобщее изобилие − нет. Закономерность простая: чем ближе параметр к распределению, тем он достижимее; чем ближе к производственным отношениям и проблемам эксплуатации человека человеком − тем дальше. Всё ныне достигнутое − завоевания рабочего движения и социального государства, хотя и под воздействием советского коммунистического проекта. Как только советский проект был прерван – все эти западные социальные завоевания стали обратимыми.

Четвёртое. Марксово понимание коммунизма сегодня живёт в разобранном виде. Западные левые − от Бадью и Негри до Джоди Дин и Кохэя Саито − удержали критическое ядро (отчуждение, классовое господство, «общее», освобождение от труда), но потеряли субъекта преобразований и стратегию. Их мысль колеблется между надеждой на «капиталистическую дорогу к коммунизму» через базовый доход и тревожным диагнозом неофеодализма.

Социалистические Китай и Вьетнам удержали формационную схему, примат производительных сил и цель всестороннего развития человека, но отложили на неопределённый срок всё, что касается упразднения частной собственности, отмирания государства и классовой борьбы.

Отечественные концепции − космокоммунизм Ильенкова, «креатосфера» Бузгалина, коммунизм как «идея возвышения человека» у Кургиняна, «персоналиат» Давыдова − существуют на обочине партийной практики.

Ни одна сторона не удерживает марксово понимание целиком. Однако, взятые вместе наработки как западных, так и отечественных ученых, практика Компартий соцстран покрывают и развивают почти всё марксистское наследие в понимании образа и черт грядущего коммунистического общества.

Пятое. При всей справедливой критике неудачи КПСС, ни одна компартия мира не сформулировала целостного позитивного образа коммунизма взамен образа 1961 года. Господствующая формула − «социализм длителен, коммунизм за горизонтом» − в разных редакциях: «начальная стадия» (КПК), «переходный период» (КПВ), «переходная фаза» (ФКП), «продвинутая демократия» (PCP), «народно-демократическая революция» (CPI(M)), три этапа «обновлённого социализма» (КПРФ).

Исключения частичны. Китай дал образ будущего с параметрами и сроками (2035, 2049), но для социализма, и тем же директивным методом, что и в 1961 году, только растянутым на столетие. Французская компартия в 2013–2016 годах предприняла единственную в Европе попытку описать «коммунизм нового поколения» − через «общество совершенного равенства» и «общие блага» − и к 2026 году отступила к процессуальной формуле «коммунизма завоеваний». Урок 1961 года усвоен повсеместно как запрет на дату, но вместе с датой исчезла и творческая работа по развитию содержания.

Шестое. Единственные развёрнутые образы жизни человека при коммунизме за эти 65 лет дала не партийная мысль, а художественная литература — фантастика. Ефремов достроил то, чего в Программе не было, − воспитание нового человека как «опорный столб» коммунизма; Стругацкие показали коммунизм как обжитую повседневность и первыми предупредили об изобилии без сознания («Хищные вещи века»); Лем описал «мещанский коммунизм» сытости без риска; Лю Цысинь проверил коммунистический гуманизм на выживание в структурно враждебной среде цивилизаций-хищников «тёмного леса». Писатели ещё в 1960‑е нащупали то, что дискуссия выводит из теории: главный дефицит образа 1961 года − не производственные параметры, а новый человек и субъект, который его воспитывает.

Отсюда практический вывод для партии, претендующей на наследование коммунистической традиции. Содержательные элементы нового образа будущего существуют. Это и всеобщие базовые услуги как наследник советских общественных фондов потребления. Здесь и обобществление цифровой собственности. Тут же экологический предел как рамка любого изобилия. И самое главное — всестороннее развитие человека как критерий политики, коммунизма – как высший гуманизм. Но все такого рода теоретические наработки разбросаны между теоретиками, партиями и писателями и никем не собраны в программу. Собрать их − задача, которую, судя по этому обзору, никто пока не взял на себя.

Уроки 1961 года: как Компартии искали образ будущего и коммунистический идеал в теории, практике и фантастике

СОДЕРЖАНИЕ

РЕЗЮМЕ

ЧАСТЬ I. ИСХОДНАЯ ТОЧКА: ПРОГРАММА 1961 ГОДА И ЕЁ СУДЬБА

Раздел 1. XXII съезд КПСС и образ коммунизма 1961 года

Раздел 2. Неудача Программы 1961 года: оценки с высоты сегодняшнего дня

ЧАСТЬ II. КОММУНИЗМ КАК ИДЕЯ: МАРКС И СУДЬБА ПОНЯТИЯ В СОВРЕМЕННОЙ МЫСЛИ

Раздел 3. Марксово понимание коммунизма и его судьба в западной левой мысли

Раздел 4. Два сценария выхода за пределы капитализма: «капиталистическая дорога к коммунизму» и неофеодализм

Раздел 5. Предел роста и выход за предел: эко-коммунизм Саито, эко-социализм Фостера, космокоммунизм Ильенкова и отечественные трактовки идеала

ЧАСТЬ III. КОММУНИСТИЧЕСКАЯ ПЕРСПЕКТИВА В ТЕОРИИ И ПРАКТИКЕ СОВРЕМЕННЫХ КОМПАРТИЙ

Раздел 6. Опыт современных социалистических стран: Китай и Вьетнам

Раздел 7. Коммунистическая перспектива в документах компартий Европы и Индии

Раздел 8. Поиски коммунистического идеала во Французской компартии: от «общества совершенного равенства» к «коммунизму завоеваний»

Раздел 9. Образ коммунистического будущего в документах КПРФ

ЧАСТЬ IV. ОБРАЗ КОММУНИСТИЧЕСКОГО БУДУЩЕГО В ЛИТЕРАТУРЕ

Раздел 10. Литературные образы коммунистического будущего: от художественного осмысления идей XXII съезда у Ивана Ефремова до межгалактических угроз человечеству из «Тёмного леса» Лю Цысиня

ЧАСТЬ V. ЧТО ДОСТИГНУТО, ЧТО ОСТАЛОСЬ ОТ МАРКСА И ЕСТЬ ЛИ У КОГО-НИБУДЬ ОБРАЗ БУДУЩЕГО: ОБОБЩЕНИЯ

Раздел 11. Что из потребительского образа 1980 года реализовано сегодня в передовых странах

Раздел 12. Какие черты марксова понимания коммунизма проявились сегодня − у западных левых и в практике Китая и Вьетнама

Раздел 13. Сформулировали ли компартии свой образ коммунистического будущего − или все топчутся на оправдании, что социализм длителен, а коммунизм слабо достижим?

ИТОГИ ОБЗОРА

ПРИЛОЖЕНИЕ. УКАЗАТЕЛЬ ПОЗИЦИЙ: КТО И ЧТО УТВЕРЖДАЕТ

ЧАСТЬ I. ИСХОДНАЯ ТОЧКА: ПРОГРАММА 1961 ГОДА И ЕЁ СУДЬБА

Раздел 1. XXII съезд КПСС и образ коммунизма 1961 года

Что произошло на XXII съезде КПСС и что именно было обещано стране?

XXII съезд КПСС проходил с 17 по 31 октября 1961 года в Москве − впервые в новом Кремлёвском Дворце съездов. В зале сидели 4394 делегата с решающим и 405 с совещательным голосом, а также делегации 80 зарубежных партий. Повестка выглядела рутинно: отчётный доклад ЦК (Н.С. Хрущёв), отчёт Центральной ревизионной комиссии (А.Ф. Горкин), изменения в Уставе (Ф.Р. Козлов), выборы центральных органов. Съезд избрал ЦК в составе 175 членов и 155 кандидатов и ревизионную комиссию из 65 человек.

Запомнился он, однако, не выборами. В памяти страны съезд остался тремя событиями: новым Дворцом, выносом тела Сталина из Мавзолея и принятием Третьей программы партии.

Разоблачение культа личности пошло куда дальше, чем в 1956–1957 годах: впервые в радиорепортажах и газетах прозвучали слова о «чудовищных преступлениях», об арестах, пытках и убийствах. «Давно я не помнил такого интересного чтения, как речи на XXII съезде!» − писал Солженицын. После съезда переименовали города и объекты, носившие имя Сталина, сняли памятники (устоял только Гори). 30 октября первый секретарь Ленинградского обкома Спиридонов предложил удалить тело Сталина из Мавзолея; делегатка Лазуркина, член партии почти с шестидесятилетним стажем, заявила, что во сне (!) «советовалась с Ильичом», которому «неприятно лежать рядом со Сталиным». Из недавно разгромленной «антипартийной группы» сталинских соратников в зале не было ни Молотова, ни Кагановича, ни Маленкова. Один Ворошилов сидел в Президиуме и выслушал немало обвинений.

Гостем съезда был приглашён известный монархический политик царской России, принимавший отречение императора Николая II от престола в феврале 1917 года — В.В. Шульгин.

Среди «подарков съезду» − пуск крупнейшей в Европе Волгоградской ГЭС и взрыв самой мощной в истории термоядерной бомбы на Новой Земле.

Главное же – первый секретарь ЦК КПСС Н.С.Хрущёв объявил, что к 1980 году в СССР будет построен коммунизм «в основном». Съезд принял Устав в новой редакции (с Моральным кодексом строителя коммунизма) и Третью программу партии. Программу венчала фраза, впоследствии изъятая: «Партия торжественно провозглашает: нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме!»

Под коммунизмом «в основном» понималось: создание материально-технической базы коммунизма с выходом на первое место в мире по производству продукции на душу населения и превышением уровня наиболее развитых капиталистических стран; самый высокий в мире жизненный уровень и условия для изобилия материальных и культурных благ; ликвидация остатков различий между классами и слияние их в бесклассовое общество тружеников коммунизма; ликвидация в основном существенных различий между городом и деревней, а затем − между физическим и умственным трудом; возрастание экономической и идейной общности наций; формирование человека коммунистического общества, «гармонически сочетающего высокую идейность, широкую образованность, моральную чистоту и физическое совершенство»; участие всех граждан в управлении общественными делами и подготовка общества к полному осуществлению принципов коммунистического самоуправления.

Как Программа 1961 года определяла коммунизм и какие конкретные потребительские параметры назывались?

Официальное определение о конкретных условиях жизни человека не говорило ничего: коммунизм − «бесклассовый строй с единой общенародной собственностью на средства производства, полным социальным равенством», общество, где «осуществляется великий принцип „от каждого − по способностям, каждому − по потребностям“» и «утвердится общественное самоуправление».

Суть излагалась дальше, и самая подробная, самая привлекательная часть описания касалась потребления. Если в 1920‑е годы власть отрицала «мещанский быт», то теперь задача ставилась иначе: превзойти уровень жизни самой богатой буржуазной страны − «догнать и обогнать Америку». Коммунизм оказался прежде всего решением потребительских проблем настоящего. К 1980 году советскому человеку обещали «изобилие материальных и культурных благ» и «самый высокий жизненный уровень по сравнению с любой страной капитализма», а именно:

рост продукции сельского хозяйства в 3,5 раза − то есть всеобщий доступ к качественной еде (за счёт автоматизации, механизации, химизации, электрификации, достижений микробиологии);
рост промышленного производства не менее чем в 6 раз за двадцать лет (в 2,5 раза за первое десятилетие, когда СССР должен был обогнать США по производству на душу населения); производительность труда в сельском хозяйстве − в 5–6 раз;
пятикратный рост национального дохода и рост реальных доходов населения в 3,5 раза;
отмена подоходного налога;
бесплатный проезд на общественном транспорте (кроме такси);
бесплатные квартиры и дома − каждому не менее 20 кв. м, каждой семье, включая молодожёнов, отдельная благоустроенная квартира;
бесплатные коммунальные услуги;
бесплатное питание в общественных столовых;
бесплатные бани;
бесплатные и общедоступные медицина и образование;
рост продолжительности жизни;
исчезновение различий между жизнью в деревне и в городе − превращение деревень в посёлки городского типа;
доведение общественных фондов потребления до половины реальных доходов населения.

Сверх того Программа обещала исчезновение тяжёлого физического труда и самый короткий рабочий день в мире − до 35 часов в неделю к 1980 году с дальнейшим сокращением. Культурный уровень рабочих должен был подняться так, что деление на рабочих и интеллигентов потеряет смысл. И − никакой домашней работы для женщин. Средством достижения назывались ускорение научно-технического прогресса, технологический прорыв и рост производительности труда в 4–5 раз за двадцать лет. Полностью удовлетворив материальные потребности, люди получат возможности для творчества, культуры, «моральной чистоты и физического совершенства».

Были ли у руководства основания для оптимизма и как общество восприняло обещание?

Основания были. В 1950‑е годы жизнь заметно улучшилась: выросли (хотя остались небольшими) пенсии, за десять лет на 50% поднялись зарплаты рабочих и служащих, росло потребление мяса, рыбы, молока. Наука и техника достигли бесспорных успехов, состоялся первый пилотируемый полёт в космос. Но планы и на первый взгляд выглядели слишком грандиозными: условия жизни и труда десятков миллионов людей оставались очень тяжёлыми, а менялись они гораздо медленнее, чем предрекал Хрущёв, лично правивший и утверждавший текст.

Обещание обсуждала вся страна: только на собраниях в партийных и трудовых коллективах о Программе говорили 44 млн человек. На телевидении и радио пошли передачи «У великого рубежа», «Коммунизм − наше лучезарное завтра», «Коммунизм и труд», «Единой семьёй к единой цели». Но граждане нередко смотрели на обещание со скепсисом.

Здесь необходимо уточнение, которого обычно нет в публикациях на эту тему. Цифры о «вере в коммунизм» в 1961 году не могут происходить из синхронных опросов − массовых социологических служб в СССР тогда не существовало. Все они восходят к ретроспективным исследованиям постсоветского времени, и главный их первоисточник − работа историка Ю.В. Аксютина «Хрущёвская „оттепель“ и общественные настроения в СССР в 1953–1964 гг.» (с. 413–417). В 1998 и 1999 годах Аксютин опрашивал респондентов, просивших вспомнить своё отношение к событиям тех лет. На вопрос «Как вы вообще тогда относились к идее создания общества всеобщего равенства и благоденствия?» ответили, что «верили в коммунизм», 51% опрошенных в 1998 году и 53% − в 1999‑м. На второй вопрос − «Верили ли вы обещанию построить коммунизм через 20 лет, то есть к 1980 году?» − отвечали только те, кто верил в коммунизм в принципе, и положительный ответ дали 37% из них. Иначе говоря, в саму идею верило чуть больше половины, а в срок − лишь треть веривших. Поправка на свойства памяти, конечно, необходима: люди вспоминали своё настроение почти через сорок лет, после краха СССР. Но других количественных данных об общественных настроениях 1961 года у нас нет, и ссылаться следует именно на Аксютина, а не на мифические «опросы 1961 года».

Как обещание попало в Программу и как его потом из неё убрали? Объясняли ли это руководство КПСС, КПРФ, учёные?

Публикации на этот счёт делятся на три типа: академические исследования, объясняющие причины эволюции; партийные документы и публикации КПРФ с оценкой с высоты сегодняшнего дня; исторические обзоры.

Включение. Ключевая фигура − Хрущёв. Исследователи сходятся в том, что фраза попала в текст по его личной инициативе: в публикации НИУ ВШЭ отмечается, что Хрущёв «настоял на том, чтобы в новую программу было включено заверение: „Партия торжественно провозглашает: нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме!“». Мотив был двояким. С одной стороны − идеологическая мобилизация общества после тяжёлых военных и послевоенных лет: дать ясную и близкую цель. С другой − политический контраст: подкрепить разрыв со сталинской эпохой обещанием скорого изобилия.

Изъятие. Отказ от обещания не был единовременным актом. Это была тихая концептуальная замена, растянувшаяся с середины 1960‑х на 1970‑е годы. Сначала сменились вехи: уже XXIII съезд (1966) говорил лишь о «продвижении по пути к коммунизму», а не о его построении, главной задачей стала «материально-техническая база коммунизма». Затем появилась новая концепция − «развитой социализм»: вместо даты возник длительный, неопределённый по срокам этап, которому предстояло, как пишут исследователи, «концептуально заменить обещание построить коммунизм к 1980 году, которое было явно невыполнимым». Наконец, сама фраза исчезла: после смещения Хрущёва Программа 1961 года была фактически изъята, обещание пропало из официальных документов и новых редакций Программы.

Объяснения. Современная КПРФ даёт двойственную оценку: признаёт «необоснованное забегание вперёд» и «многочисленные спорные положения». В партийных публикациях КПРФ встречается и такой самостоятельный тезис: порочен был сам лозунг, потому что носил потребительский характер − «жить при коммунизме», а не «строить» его; тем самым искажался ленинский завет о том, что задача поколения − строительство коммунизма.

Академический анализ видит причины глубже. Программа оценивается как «теоретически необоснованная»; обещание способствовало «замене далёкого образа… прагматическими критериями потребления» − «приземлению идеалов»; новое послехрущевское руководство, сменившее «людей, делавших революцию», больше заботилось о «стабильности» и сохранении своих руководящих позиций, и его стараниями даже потребительские черты образа коммунизма были «снова перенесёны в далёкое будущее».

Итог: обещание было сознательным политическим решением Хрущёва, а его изъятие − прагматичным шагом брежневского руководства, замаскированным под теоретическую эволюцию.

СССР, как позже Китай и Вьетнам, был отсталой страной, и говорить об образе коммунизма можно было лишь после решения общецивилизационных задач развития. Не отсюда ли конкретные цифры и параметры производства в решениях XXII съезда?

Да. Конкретные цифры Программы 1961 года − прямое следствие того, что СССР оставался страной, не завершившей переход к индустриальному обществу потребления. Программа исходила из необходимости решить базовые задачи − накормить, одеть, расселить, − но облекла их в форму количественной гонки с жёсткими календарными рамками: обогнать США по производству на душу населения уже в первое десятилетие, нарастить промышленность в 2,5 раза за десять лет и в 6 раз за двадцать, сельское хозяйство − в 3,5 раза. Эти показатели и должны были обеспечить «самый высокий в мире жизненный уровень» и «изобилие».

Проблема была не в целях − они отражали насущные потребности, − а в методе. Отставание пытались преодолеть не через признание длительности переходного периода, а через бюрократический штурм, который уже в 1962 году обернулся перебоями с продуктами и ростом цен. Цифры XXII съезда были не просто планом, а симптомом нетерпеливого желания решить общецивилизационные задачи одним рывком. Как иначе распорядились той же исходной точкой Китай и Вьетнам − об этом в Разделе 6.

Чем следующий XXIII съезд (1966) отличался от XXII − «план без утопии»?

После смещения Хрущёва в октябре 1964года XXIII съезд в 1966 году не отказался от цели коммунизма, но радикально изменил способ её достижения. Если XXII съезд обещал коммунизм «в основном» к 1980 году, то XXIII сделал ставку на «создание материально-технической базы коммунизма» как на длительную, рутинную экономическую программу. Ключевой сдвиг − упор на «экономические методы управления», рентабельность и прибыль предприятий (косыгинская реформа). По сути, это была попытка заменить администрадивно-директивные формы управления экономикой годные для военного времени на рыночные механизмы хозяйствования. Но волюнтаристский порыв Хрущева 1961 года, хотя и был партией решительно скорректирован, но при этом начал бюрократически «отвердевать»: план остался, утопические обещания потихоньку нивелировались.

Этот момент важен для сравнения с Китаем и Вьетнамом. В СССР тоже исторически было несколько попыток использовать рыночные механизмы для модернизации − НЭП, решения XXIII съезда, − но они не получили идеологического оформления, которое позднее дали китайская «начальная стадия социализма» и вьетнамский «Дой мой».

Рынок в СССР использовали, но оправдать и обосновать его марксистски не сумели − и в этом зазоре позже при нарастании экономических трудностей из-за гонки вооружений и угрозы мировой войны выросла вера советской элиты в преодолении этих проблем через конвергенцию с капитализмом, концепцию «общеевропейского дома», завершившаяся отказом от советского социалистического проекта ради допуска элиты на задворки западного общества потребления.

Раздел 2. Нереализованность Программы 1961 года: оценки с высоты сегодняшнего дня

Вытекали ли цели образа 1961 года из оснований марксистской теории?

Цели XXII съезда не были произвольной фантазией − они формально вытекали из марксизма, но были радикально упрощены и не учитывали оговорок самих Маркса и Энгельса. Программа взяла марксистские идеалы-цели и превратила их в жёсткий директивный план, проигнорировав предупреждения классиков о сложности и длительности переходного периода. Разберём по каждой цели.

Экономическое изобилие и «догнать и перегнать». Марксистское основание несомненно: коммунизм возможен лишь при огромном развитии производительных сил, когда богатство «льётся полным потоком». Тезис о материально-технической базе и росте производительности труда в 4–5 раз формально верен. Разрыв в другом: Маркс подчёркивал, что это результат длительного развития, а не формальная директива. Программа превратила предпосылку в волюнтаристскую гонку за США по валовым показателям, не замечая ни качественных аспектов, ни экологических пределов, ни кардинальных перемен, вызванных новым этапом научно-технической революции.

Бесклассовое общество и преодоление различий. Уничтожение классов, противоположности умственного и физического труда, города и деревни − условие полного коммунизма у Маркса; ликвидация остатков классов и сближение наций прямо вытекают из марксизма. Но Маркс связывал это с изменением самого характера труда, а не с административным «слиянием» колхозно-кооперативной собственности с общенародной. Переименование деревень в «посёлки городского типа» − бюрократическая имитация стирания граней, а не преодоление отчуждения.

Коммунистическое самоуправление и отмирание государства. Переход к самоуправлению − прямой марксистский тезис. Однако у Маркса и Энгельса отмирание государства зависит от исчезновения классов, тогда как Программа провозглашала переход к самоуправлению при сохранении и усилении партийно-государственного аппарата («возрастание руководящей роли партии»). Это логическое противоречие, которое Программа даже не попыталась разрешить.

«Новый человек» и Моральный кодекс. Коммунизм действительно требует всесторонне развитой личности, для которой труд становится «первой жизненной потребностью», и воспитание нового человека − необходимая часть марксистского проекта. Но Маркс выводил новую мораль из реальных перемен в общественных отношениях. Моральный Кодекс 1961 года − набор идеологических предписаний, попытка партии-государства декретировать нравственность сверху. При всей позитивности сохранения в такой форме традиционной народной духовности и ценностей здесь было очень много формализма и администрирования.

Итог можно сформулировать в четырёх словах: марксистские цели, антимарксистские, зачастую, методы. Вместо анализа объективных условий и признания длительности переходного периода был составлен бюрократический график. Программа превратила коммунизм из научной гипотезы о тенденциях в идеологический KPI − и этим предопределила болезненную неудачу, последствия которой сказались не только в потере власти самой КПСС, но и нанесли трагический урон мировому коммунистическому, рабочему, национально-освободительному движению, теоретики которого теперь «ожогово» реагировали на необходимость формирования понятного массам образа коммунистического будущего.

Насколько реально сегодня достижение параметров 1961 года и что из них оказалось полностью несостоятельным, а что частично реализовалось?

С высоты сегодняшнего дня программа построения коммунизма к 1980 году, её параметры реализации в том виде, как задумывались были мало достижимы как в следствие отвлечения колоссальных ресурсов на гонку вооружений и поддержку догоняющего развития стран социалистического лагеря, а также союзников СССР, ведущих национально-освободительную борьбую. Но важно теперь не столько констатировать провал, а сколько разобрать его по направлениям.

Экономика: «догнать и перегнать» не удалось. Ключевая цель − превысить уровень развитых капиталистических стран и выйти на первое место по производству на душу населения − даже близко не была достигнута. Дело было не только в неверных прогнозах, но и в противоречии между идеологией и экономикой: ставка на индустриализацию и валовые показатели не замечала набиравших силу тенденций постиндустриализма, и экстенсивный рост упёрся в тупик. К 1980 году СССР значительно отставал от Запада по уровню жизни и эффективности: даже по официальным данным национальный доход СССР, хотя и стремительно вырос, но составлял лишь около 67% от уровня США. Понятно, что такого масштаба задачи нельзя было решить политикой валового «большого скачка». Кстати, современный социалистический Китай решает эту задачу последовательно, но уже на протяжении многих десятилетий, а не за 20 лет, как того хотел Н.С.Хрущев.

Социальные параметры: утопия слияния и реальность расслоения. Бесклассовое общество, стирание различий между городом и деревней, умственным и физическим трудом за двадцать лет явно оказались неосуществимы. Полного слияния города и деревни не состоялось; современный подход − не стирание различий, а прагматичное сочетание городских стандартов инфраструктуры с сохранением традиционного уклада и культурного ландшафта. Цифровое неравенство (скорость интернета на селе в среднем на четверть ниже) остаётся глобальной проблемой. Разделение на умственный и физический труд не исчезло, а трансформировалось: автоматизация и искусственный интеллект радикально меняют структуру занятости, но ведут не к гармоничному слиянию, а к новым формам неравенства и к риску технологической безработицы.

Управление и демократия. Лозунг о вовлечении всех граждан в управление через «широчайшее развитие социалистической демократии» остался зачастую декларацией. Самоуправление развивалось на основе новых форм организации труда, но сфера их применения оставалась в огосударствленной советской экономике незначительной. Поэтому на практике росла роль государственной и партийной бюрократии, номенклатуры, которая все более укреплялась в роли распорядителя общенародной собственности, все более осознавая свой классовый интерес получить не только права распоряжения, но и владения этой собственностью. Сегодня идеи коммунистического самоуправления отзываются в концепциях прямого народовластия, местных советов и рабочего самоуправления − как одна из возможностей, а не как панацея.

Моральный кодекс − пожалуй, самая живая часть наследия. Он во многом не был уникален: большинство его положений − общегуманистические либо традиционные добродетели (честность, трудолюбие, уважение в семье, непримиримость к несправедливости). Идеологическая составляющая (преданность коммунизму, непримиримость к врагам) ушла в прошлое, но «светское» ядро созвучно современным традиционным ценностям и корпоративной этике. Парадоксально, что принципы Кодекса («человек человеку друг, товарищ и брат») востребованы сегодня даже в концепциях ESG («экология, социальная политика и корпоративное управление»). О том, как к Кодексу относится современная КПРФ, − в Разделе 9.

Экология − забытый аспект. В Программе 1961 года экологические вопросы не были приоритетом. Сегодня очевидно, что игнорирование «пределов роста» − один из главных ограничителей проекта «коммунизма изобилия». Современная экологическая, «зеленая» повестка при всей ее критике − во многом ответ на те вызовы для выживания человечества, который Программа КПСС тогда не учитывала.

Общий урок: невозможно декретировать общественное развитие. Попытка перескочить к коммунизму, минуя экономические и социальные законы, этапы развития «догоняюшего» общества потерпела неудачу. Человечество сегодня, особенно после неудачи советского проекта движется явно не к бесклассовому изобилию, а к решению куда более приземлённых задач − обуздания разрушительных аппетитов транснациональных корпораций, сокращения нарастающего неравенства, угрозы тотального цифрового контроля над поведением трудящегося большинства и т.п.

Чему учит эта история сегодняшних стратегов?

Может ли наступить коммунизм − и по каким признакам понять, что он настал? О коммунизме основоположники написали мало: это была почти terra incognita, и трактовок с тех пор накопилось множество. Вопрос о признаках после неудачи «декретирования коммунизма» на XXII съезде повис в воздухе.

Если взять экономическое определение из Программы КПСС − блага «польются полным потоком», «каждому − по потребностям» − и ориентироваться на образ общества, где можно ничего не делать и нормально жить, придётся признать: коммунизм, возможно, уже наступил, просто не таким, каким его видели, и не там, где ждали. Пример − универсальный базовый доход: уже не «велфер» для нуждающихся, а периодическая выплата каждому вне зависимости от обстоятельств и трудовых усилий. Это ведь почти советский Общественные фонды потребления.

Кстати, отрицательный результат швейцарского референдума по базовому доходу − не конец, а начало этой истории. Шестьдесят лет назад сказали бы: вот она, половина доходов из общественных фондов потребления, то есть коммунизм. Но очевидно, что это лишь потребительская его часть − без созидательно-трудовой, возвышающей человека, без которой коммунизм немыслим.

Верили ли советские руководители сами в возможность построения коммунизма? В заявлениях с трибун была доля манёвра, но, по всей видимости, они верили в собственное обещание-предвидение. Политики часто верят своим словам. Да и общество, как показывают ретроспективные опросы Аксютина, в саму идею верило более чем наполовину. Лозунг строительства коммунизма выдвинули ровно тогда, когда настрадавшийся в войну и в период послевоенного восстановления советский человек захотел хоть немного «нормально пожить». При Хрущёве страна перестала конфронтировать со всем окружающим миром, так как треть человечества уже жила в социалистической системе, для развития и сохранения строя во враждебном окружении уже не требовался открытый репрессивный аппарат, появилась возможность направить больше ресурсов на нормализацию жизни общества, прежде организованного в военный лагерь. Как было не поверить, что нормализация и есть рецепт успеха? Кстати, у Дэн Сяопина позже всё «нормализовать» получилось очень хорошо.

Российский «рок» нереализованных проектов? Почти все долгосрочные планы в России либо не реализуются, либо осуществляются совсем не так.

Владимир Путин даже пошутил однажды о стратегии XXII съезда КПСС: «Была хорошая идея построить коммунизм. Но вместо него провели Олимпийские игры‑80 − это оказалось дешевле».

Правда, президент не развил тему и не отметил, что нынешняя правящая элита также пошла по пути предшественников. Отказавшись от советского социалистического цивилизационного проекта ради несостоятельного проекта конвергенции социализма и капитализма и планов «вхождения в западную цивилизацию», она и этот проект не реализовала, заменив его… Олимпиадой 2014 года в Сочи.

Ну, а дальше вынужденные попытки российских властей защитить суверенитет осколка СССР − Российской Федерации − от западных хищников привели к небывалым санкциям, к попыткам вычеркнуть страну из современности и превратить русских в изгоев XXI века. После чего и прозвучали знаменитые слова Путина о том, что «существующая модель капитализма… исчерпала себя. В её рамках нет больше выхода из клубка всё более запутанных противоречий», и горькое признание о несостоявшемся вхождении в западный проект: «Мы же ну всё предложили. Мы считали, что мы свои, буржуинские, мы хотим быть в этой семье так называемых цивилизованных народов. И в НАТО я удочки забросил − давайте нас рассмотрим. Нас щёлк оттуда − даже рассматривать не стали». И как итог разочарования Путина в размене советского наследия на приставной стульчик в западном проекте: «Мне бы не хотелось, чтобы Россия вернулась на путь, которым она шла до 2022 года… Это был путь, который был сопряжён с такой скрытой, завуалированной интервенцией в отношении нашей страны, направленной на подчинение её интересам каких-то других стран».

Что требуется от стратега. Думать о будущем полезно − конкуренцию выигрывает тот, у кого взгляд «длиннее». Но чтобы планирование не превращалось в мечтания, нужно адекватно оценивать настоящее, критически относиться ко всему, включая собственный прогноз, анализировать собственные ошибки и не подкрашивать цифры. Об этом забывают. Правящие группы в России, отказавшись от советской идеократии вместо необходимой её трансформации и реформы, бросились в омут западного проекта. Ожидали, что мир подстроится под их искажённые представления. Выжимали результат там, где он невозможен. Если разрушение СССР ради «Европы от Лиссабона до Владивостока» привело к десяткам больших и малых вооружённых конфликтов на постсоветском пространстве, то крах уже этого «вхожденческого» проекта обернулся тяжёлыми жертвами, которые приходится нести в ходе СВО.

Возвращаясь к урокам Программы XXII съезда: она не реализована не потому, что коммунизм невозможен. Она потерпела неудачу потому, что нельзя декретировать общественное развитие. Попытка превратить марксистские идеалы в бюрократический график, игнорируя предупреждения классиков о длительности переходного периода, была обречена. Но это не означает, что коммунистический идеал мёртв. Это означает, что путь к нему лежит не через утопические обещания, а через упорную классовую борьбу, через обобществление собственности, через политическую власть трудящихся.

ЧАСТЬ II. КОММУНИЗМ КАК ИДЕЯ: МАРКС И СУДЬБА ПОНЯТИЯ В СОВРЕМЕННОЙ МЫСЛИ

Раздел 3. Марксово понимание коммунизма и его судьба в западной левой мысли

Как понимали коммунизм Маркс и Энгельс и во что это понимание превратилось в советской доктрине?

Для Маркса и Энгельса коммунизм не был идеалом, к которому нужно стремиться. В «Немецкой идеологии» (1845–1846) они определяли его как «действительное движение, которое уничтожает теперешнее состояние». Это материалистическое понимание: коммунизм вызревает внутри капитализма как отрицание частной собственности, а не проектируется извне.

Содержательное ядро марксова понимания − снятие отчуждения. В «Экономическо-философских рукописях 1844 года» отчуждение при капитализме имеет четыре взаимосвязанных измерения. Рабочий отчуждён от продукта труда: он создаёт богатство, которое ему не принадлежит и противостоит ему как чуждая сила. Он отчуждён от процесса труда: деятельность внешняя и принудительная, а не свободная и творческая. Он отчуждён от своей «родовой сущности» − от себя как свободного, сознательного существа, жизнь которого сведена к средству выживания. И наконец, как итог первых трёх, человек отчуждён от человека: отношения между людьми становятся отношениями отчуждённых индивидов. Коммунизм у Маркса − «положительное упразднение» этого самоотчуждения, «действительное присвоение человеческой сущности человеком и для человека». Это не моральный идеал, а результат реального движения истории, предполагающий упразднение частной собственности на средства производства. Отчуждение для Маркса − не распределительная проблема, а отношение производства, встроенное в структуру капитала; коммунизм − «разрешённая загадка истории», которую решает революционная практика.

В «Критике Готской программы» (1875) Маркс различал переходный период, первую (низшую) фазу коммунизма − то, что позднее назвали социализмом, − и высшую фазу. Классическая схема предполагала, что социализм вырастает из развитого капитализма.

В ленинской традиции и особенно в советской версии эта идея превратилась в цель государственной политики и конкретный «план построения», что и привело к утопии 1961 года. Вместо «действительного движения» − директива; вместо вызревания − календарь.

Какова эволюция понятия «коммунизм» в западных левых теориях после 1917 года?

Это история радикального расхождения между коммунизмом как конкретной политической программой − той, что была на XXII съезде, − и коммунизмом как философской идеей или «гипотезой». После краха советского проекта левая мысль прошла путь от попыток научного обоснования «светлого будущего» к поиску новых оснований для радикального равенства. Этапы этого пути легко датируются.

Западный марксизм (1920–1960‑е): смещение фокуса. После 1917 года и особенно после разоблачения сталинских преступлений западные левые − от Дьёрдя Лукача («История и классовое сознание», 1923) и Антонио Грамши («Тюремные тетради», 1929–1935) до Франкфуртской школы − перенесли центр тяжести с экономики на культуру, сознание и отчуждение. Коммунизм перестал быть «планом» и стал критическим горизонтом освобождения человека от всех форм господства − не только классового, но и культурного, психологического.

Постмарксизм (1985). Эрнесто Лаклау и Шанталь Муфф в книге «Гегемония и социалистическая стратегия» заменили классовую борьбу «радикальной демократией» и «гегемонией» различных социальных движений. Коммунизм здесь − не финальная точка истории, а одна из стратегий артикуляции требований угнетённых групп.

Автономизм и «общее» (2000–2009). Антонио Негри и Майкл Хардт в трилогии «Империя» (2000), «Множество» (2004), «Общее богатство» (Commonwealth, 2009) описали коммунизм не как будущее государство, а как производство «общего» − знаний, кода, аффектов, социальных связей − «множеством», новой революционной субъектностью. В XXI веке эта линия дала «киберкоммунизм» и идею «полностью автоматизированного роскошного коммунизма» (Fully Automated Luxury Communism; манифест Аарона Бастани, 2019), где искусственный интеллект и автоматизация рассматриваются как материальная база преодоления дефицита и рынка. Критики, включая марксистов, указывают, что такой технологический утопизм игнорирует политическую экономию и классовые отношения, превращая коммунизм в технократическую фантазию.

«Коммунистическая гипотеза» (2007–2009): отказ от детерминизма. Ален Бадью в книгах «О чём говорит имя Саркози?» (2007) и «Коммунистическая гипотеза» (2009) предложил понятие вечной идеи равенства и восстания, не привязанной к конкретному «историческому коммунизму» и даже к Марксу. Он разделил «коммунизм» как Идею (существительное) и «коммунистический» как принадлежность к партиям и государствам (прилагательное), которые себя дискредитировали.

«Коммунизация» (с 1970‑х): не цель, а немедленная практика. Течение «левых коммунистов» − прежде всего Жиль Дове («Затмение и возрождение коммунистического движения», 1972, совместно с Франсуа Мартеном) − предлагает самый радикальный разрыв. Оно отвергает коммунизм как отложенную программу («сначала захватим власть, потом построим») и выдвигает идею немедленного разрушения всех разделений − труда и досуга, города и деревни, умственного и физического труда − и организации жизни «здесь и сейчас» без денег, товаров и государства.

Итог западных левых исканий по теме коммунизма − фрагментация и поиск субъекта. От монолитной советской доктрины осталось немного. Современные левые говорят о коммунизме как о регулятивной идее (Бадью), поле борьбы за «общее» (Негри и Хардт) или непосредственной практике (Дове). Общее для них − отказ от государственно-центричной модели и признание того, что единого субъекта (пролетариата) и единого плана больше нет. Это вроде бы освобождает теоретическую мысль. Но одновременно и создаёт кризис стратегии, который левые силы на Западе ощущают остро.

В чём различие между «коммунистической гипотезой» Бадью и «множеством» Негри − и не являются ли оба лишь пересборкой ленинских концепций?

Это спор о том, откуда берётся революционный субъект и как он действует. Бадью строит теорию вокруг верности внезапному «Событию», разрывающему ткань истории; Негри видит революцию как имманентный, «горизонтальный» процесс, уже идущий внутри капитализма.

Бадью: верность Событию. Коммунизм − не цель и не план, а вечная Идея равенства, периодически вспыхивающая в истории в виде Событий. Политика − разрыв с существующим порядком, а не его постепенное изменение. Событие (Парижская коммуна, Октябрь) − «чистая случайность», которую нельзя вывести из ситуации; оно открывает возможность, прежде считавшуюся невозможной. Субъект − не класс и не «масса», а те, кто хранит верность Событию и организует его последствия: «милитант», действующий от имени Идеи, а не социальной группы. Поскольку Событие нельзя вызвать или подготовить, стратегия − «вычитание» из существующего порядка и организация верных Идее. Это логика трансцендентности: истина приходит извне ситуации и разрывает её.

Негри: множество как имманентная сила. Негри с Хардтом предлагают противоположную оптику, укоренённую в спинозистской традиции и анализе «нематериального труда». Революционный потенциал уже имманентен капиталистическому производству. «Множество» − новые производительные силы, творческий и аффективный труд которых капитал не может полностью контролировать. Субъект − не единый класс с общим сознанием, а гетерогенная сеть сингулярностей, производящих «общее»; не пролетарий, а «креативный работник». Стратегия − не штурм власти, а «Исход»: множество должно «дезертировать» из Империи, создавая автономные зоны и альтернативные формы жизни здесь и сейчас. Освобождение вызревает внутри системы.

Отношение к Ленину. Версия о «пересборке» теории революционной ситуации и о передовом классе — авангарде преобразований содержит зерно истины: оба теоретика работают в пространстве, заданном Лениным. Но они не повторяют его, а радикально переопределяют ключевые элементы его теории. Бадью доводит до предела субъективистскую линию Ленина − и при этом «очищает» ленинскую мысль от «объективистских» и «научных» наслоений. У Ленина революционная ситуация − объективное состояние (кризис «верхов», нужда «низов»), создающее условия для действия; у Бадью Событие не выводимо из ситуации и не гарантировано никакими законами, оно «не является делом техники». Если у Ленина партия-авангард «вносит сознание» в стихийное движение, то у Бадью «не субъект порождает событие, а событие − субъекта». Бадью прямо называет Ленина субъектом, сформированным Октябрём; «ленинизм» для него − не свод законов, а «сингулярная последовательность истины». Так концепция революционной ситуации заменяется концепцией События, а партия-авангард − фигурой милитанта (человека или группы людей, которые активно и решительно поддерживают какую-либо политическую или социальную идею и готовы использовать для её продвижения крайние или насильственные методы).

Негри ближе к анализу объективных предпосылок, но его вывод расходится с ленинским. Он использует спинозистское различие potestas (трансцендентная власть суверена, государства, репрезентации) и potentia (коллективная имманентная мощь множества). Ленинская стратегия захвата государственной власти − potestas − для Негри ошибка, воспроизводящая логику господства. Вместо штурма Зимнего для завоевания власти − «Исход» из Империи, «конституирующая власть» снизу, не нуждающаяся в репрезентации. Ленинская модель здесь не пересобирается, а отвергается в пользу анархистски окрашенной стратегии.

Таблица 1. Ленин, Бадью и Негри: движущая сила, субъект, стратегия

Аспект	Ленин	Бадью	Негри
Движущая сила	Объективная революционная ситуация + субъективный фактор (партия)	Событие, не выводимое из ситуации	Имманентная мощь множества (potentia)
Субъект	Партия-авангард	Милитант, хранящий верность Событию	Множество как гетерогенная сеть
Стратегия	Захват государственной власти, слом старой машины	«Прослеживание» последствий События, пересборка ситуации	«Исход» из Империи, создание автономий, отказ от захвата власти
Отношение к Ленину	−	Радикализация волюнтаризма, очищение от «объективизма»	Отказ от ленинской стратегии захвата власти

Итог: это не пересборка, а расщепление ленинского наследия на две несовместимые ветви. Одна (Бадью) ставит на чистое событие и субъективную верность, отбрасывая «научный» анализ условий; другая (Негри) ставит на имманентную мощь труда, отбрасывая ленинскую политическую стратегию. Обе начинают с критики Ленина и приходят к противоположным выводам о том, что делать. Различие − в месте революции: она приходит извне как Событие или вызревает изнутри как сила труда. Объединяет их поиск субъекта, способного на разрыв с капитализмом.

Чем закончились дебаты о киберкоммунизме?

Киберкоммунизм − попытка реанимировать плановую экономику с помощью современных компьютеров и больших данных. Его программный текст − книга Пола Кокшотта и Аллина Коттрелла «К новому социализму» (1993). Спор вокруг него стал проверкой описанных выше подходов на прочность: может ли технология заменить политическую борьбу?

Сторонники утверждают, что цифровые технологии позволяют вести рациональный экономический расчёт в масштабах всего общества, делая рынок ненужным, и тем самым снимают проблему «вычислительной сложности», которую Хайек выдвигал против социализма. Критики с марксистских и левых позиций отвечают тремя аргументами. Во-первых, это технологический детерминизм − ошибочное допущение, что технология способна «отменить» противоречия частной собственности и рынка, игнорирующее социальную природу самой технологии и классовую борьбу. Во-вторых, это утопия без субъекта: проект описывает идеальный механизм распределения, но не объясняет, кто и как будет его строить; в нём нет ни верности Идее по Бадью, ни «множества» по Негри − техническое решение политической проблемы. В-третьих, с точки зрения теории сложности центральное планирование, даже компьютеризированное, не может адекватно обрабатывать динамичную и непредсказуемую информацию современной экономики.

Итог дебатов: технология сама по себе не создаёт субъекта. Компьютеры могут оптимизировать распределение, но не могут «быть верными Идее» и не могут «дезертировать из Империи». Киберкоммунизм предлагает инструмент, но не политическую стратегию, оставляя открытым главный вопрос − кто этим инструментом воспользуется.

Раздел 4. Два сценария выхода за пределы капитализма: «капиталистическая дорога к коммунизму» и неофеодализм

Что такое «капиталистическая дорога к коммунизму»?

Концепция восходит к статье Роберта ван дер Вина и Филиппа Ван Парейса «Капиталистическая дорога к коммунизму» (журнал Theory and Society, 1986) и утверждает невероятное: к коммунизму можно прийти, минуя социализм, через институты развитого капитализма всеобщего благосостояния.

Логика перехода такова. Ключевой инструмент − безусловный базовый доход. Выплаты, финансируемые за счёт налогов, постепенно наращиваются, пока базовый доход не приблизится к среднедушевому располагаемому доходу. В этот момент стирается само различие между оплачиваемым трудом и свободным временем, а с ним исчезает отчуждение труда.

В 2024 году ван дер Вин и Лук Гроот вернулись к тезису в работе «Пересматривая капиталистическую дорогу к коммунизму: безусловный базовый доход и посттрудовой мир» − по двум причинам: революция в автоматизации (ИИ, робототехника) делает «посттрудовой мир» реальной перспективой, а капитализм всеобщего благосостояния стал более неравноправным и менее гостеприимным для базового дохода. Их компьютерное моделирование показывает, что экономически переход осуществим. Но политически он наиболее вероятен и ближе всего к «идеалу коммунизма» при одном условии: производительность труда и автоматизированный капитал должны расти сопоставимыми темпами. Если автоматизация обгоняет, это ведёт к вытеснению труда и росту неравенства, а не к освобождению.

Критика сопровождала идею с самого начала. Скептики − Род Ая, Барт Тромп и другие участники дискуссии 1986 года − назвали её «нескромной». Главный контраргумент: чисто капиталистический путь нестабилен − капиталисты ответят бегством капитала или инвестиционной забастовкой, как только базовый доход начнёт подрывать прибыльность. Сомнительна и сама политическая возможность ввести и удерживать растущий базовый доход в условиях неолиберального капитализма.

Что такое неофеодализм и технофеодализм?

Это кластер концепций, возникших в 2020‑х годах: технофеодализм французского экономиста Седрика Дюрана («Технофеодализм. Критика цифровой экономики», 2020) и Яниса Варуфакиса («Технофеодализм. Что убило капитализм», 2023), неофеодализм американского политического теоретика Джоди Дин (эссе 2020 года и книга «Могила капитала. Неофеодализм и новая классовая борьба», 2025), «датафеодализм» испанского философа Карлоса Сауры Гарсии (2024). Все они диагностируют не переход к коммунизму, а регрессивную мутацию капитализма.

Дин называет четыре признака неофеодализма. Первый − парцелляция суверенитета: рыночную конкуренцию заменяет политическое право извлекать богатство через штрафы, патенты и ренту; частные арбитражи вытесняют закон. Второй − новые «лорды» и «крепостные»: владельцы платформ ничего не производят, а пользователи лишены социальных гарантий и стабильной занятости, превращаясь в зависимых «сервов». Третий − хинтерландизация: мегаполисы подчиняют периферию, превращая её в источник ресурсов и дешёвых услуг. Четвёртый − катастрофизм и тревога: распространённое чувство бессилия и утраты общих смыслов.

Отсюда радикальный вывод Дин: традиционная последовательность стадий − феодализм, капитализм, социализм, коммунизм − некорректна. Рабочий класс потерпел поражение, и вместо движения вперёд мы наблюдаем соскальзывание назад, к отношениям личной зависимости и ренты, опосредованным цифровыми платформами (Uber − хрестоматийный пример). Власть «техно-лордов» основана не на экономическом принуждении, а на политическом контроле над инфраструктурой и данными пользователей. Если гипотеза верна, демократия и свободные выборы как «паллиативные средства» борьбы с несправедливостью больше не работают − а это прямо противоположно советской идее о том, что «широчайшее развитие социалистической демократии» ведёт к самоуправлению.

Две концепции этого раздела − два зеркала одного кризиса. «Капиталистическая дорога» − оптимистический сценарий: вера, что технологическое изобилие и перераспределение могут «перерасти» капитализм изнутри, без революции; технократическая версия надежды. Неофеодализм − пессимистический диагноз: капитализм не перерастает в коммунизм, а деградирует в архаичную систему ренты и зависимости; теория поражения и поиска новых субъектов сопротивления.

Если на XXII съезде КПСС в 1961 году коммунизм мыслился как гарантированное светлое будущее, то сегодня левая западная мысль колеблется между робкой надеждой на эволюцию и тревожным ожиданием регресса.

Почему Джоди Дин считает, что неофеодализм «облегчает» борьбу за коммунизм?

Тезис звучит контринтуитивно, но логика у него строгая. Неофеодализм для Дин − не просто «плохой капитализм», а состояние, в котором угнетение становится прозрачным, а иллюзии капиталистической демократии рассеиваются. «В неофеодальной ситуации борьба за коммунизм в известной степени облегчается, − пишет она, − так как и угнетение, и наличие предпосылок для коммунизма становятся более очевидными». Капитализм маскировал эксплуатацию идеологией свободы и равенства. Неофеодализм обнажает прямое доминирование: платформы-«феодалы» открыто извлекают ренту из «крестьян», чья жизнь генерирует данные. Когда маска сброшена, бороться с очевидным врагом проще, чем с замаскированным.

Бесполезность демократии Дин превращает в стратегическое преимущество. На первый взгляд это пессимизм, но для неё − освобождение от иллюзий: левые больше не могут надеяться «переголосовать» платформенных лордов или реформировать систему изнутри, и это вынуждает искать революционный, а не электоральный путь.

Новый субъект у Дин − «служивый класс» (servant class): работники сферы услуг − водители Uber, медсёстры, курьеры, учителя. Именно в сфере услуг «законы движения капитала наиболее очевидно уступают место неофеодальным», и именно здесь формируется потенциальный «служивый авангард». Революция возникает не на месте производства, а в сферах воспроизводства и циркуляции. Стратегия строится вокруг трёх идей − климата, всеобщих базовых услуг и революции. Всеобщие базовые услуги (Universal Basic Services, UBS) − инвестиции в «низкопроизводительные, но высокосоциальные» сферы (уход, образование, восстановление окружающей среды), которые не поддаются полной автоматизации и сопротивляются росту прибыльности; это одновременно материальная база посткапитализма и способ мобилизовать нового субъекта. Стратегическая цель − не захват государства, а борьба за всеобщие базовые услуги.

Дилемма ставится бинарно: «коммунизм или феодализм». «Облегчение» борьбы означает не близость победы, а то, что пространство для реформистских иллюзий сжалось. Когда демократия не работает, а угнетение очевидно, остаётся один выбор − и это, по Дин, выбор в пользу коммунизма. Неофеодализм для неё − не тупик, а «кладовая с инструментами для прыжка в коммунизм».

Как всеобщие базовые услуги у Дин соотносятся с советскими общественными фондами потребления и с реально существующими бесплатными услугами − и почему даже в богатых странах эти меры остаются предметом острой борьбы?

Сходство с советской идеей глубже, чем кажется. Обе концепции описывают коллективное удовлетворение потребностей по нужде, а не по трудовому вкладу. Советские общественные фонды потребления (ОФП) прямо противопоставлялись распределению по труду: если зарплата зависела от количества и качества труда, то услуги из ОФП распределялись «безотносительно к количеству и качеству работы, то есть по потребности». Дин, в свою очередь, отстаивает UBS, противопоставляя их безусловному базовому доходу, который она отвергает: денежные выплаты могут стать субсидией для капитала (например, для арендодателей), тогда как UBS − коллективное, изъятое из товарной формы предоставление жизненно важных услуг.

Различие − в субъекте, горизонте и политической логике. В СССР ОФП были инструментом государственного патернализма: Программа 1961 года планировала довести их до половины реальных доходов населения, обеспечив бесплатные образование, медицину, жильё и транспорт, − стратегия «сверху», встроенная в директивный план. У Дин UBS − не услуги, которые «дарует» государство, а поле классовой борьбы и одновременно материальная основа посткапитализма. Иными словами, ОФП и UBS − одна и та же идея, но первая была инструментом государственного строительства, а вторая − инструментом революционной мобилизации. Если для Дин UBS − оружие против неофеодальных лордов, то для советской программы ОФП были инструментом государства, которое само выступало единственным «лордом».

Отсюда и отношение Дин к существующим примерам − бесплатной медицине, транспорту, школьному питанию. Для неё это не просто «хорошая социальная политика», а завоевания, которые нужно защищать и расширять как плацдармы будущего. Инвестиции в «низкопродуктивные, но высокосоциальные» сферы − сознательный отказ от логики бесконечного промышленного роста в пользу экологически устойчивого общества; сфера услуг, которую нельзя полностью автоматизировать, становится авангардом нового рабочего класса; UBS возвращают обществу контроль над базовыми условиями жизни, за доступ к которым платформы взимают ренту.

Почему же эти меры остаются полем битвы даже там, где ресурсов достаточно? Причина не в нехватке денег, а в конфликте интересов и идеологий. Декоммодификация − прямая атака на целые отрасли (частное здравоохранение, транспорт, ЖКХ), чья прибыль основана на предоставлении этих услуг; для Дин это классовый конфликт в сферах, определяющих саму жизнь. Сорок лет господствующая неолиберальная идеология рассматривала государственные услуги как неэффективные и «удушающие» рынок, а их расширение подавала как «социализм» или «посягательство на свободу выбора» (сторонники UBS отвечают, что свобода невозможна без доступа к базовым благам). Даже существующие системы − британская NHS − результат длительной и ожесточённой борьбы, в том числе против сопротивления врачей, и укоренившиеся частные интересы давят, чтобы сохранить статус-кво. США − единственная развитая страна без всеобщего доступа к здравоохранению, и попытки ввести его от Трумэна до Обамы десятилетиями разбивались о «войну против социализированной медицины»: дело не в экономической возможности, а в политической власти тех, кто извлекает выгоду из текущей системы. Наконец, UBS критикуют и справа (рост государства, патернализм), и слева (сторонники базового дохода считают, что деньги дают больше свободы) − единства нет даже внутри прогрессивного лагеря.

Итог: UBS у Дин − не готовый рецепт, а политический проект, в котором каждый существующий элемент рассматривается как завоёванный плацдарм. Острота борьбы в богатых странах объясняется тем, что UBS бросает вызов не бюджетным ограничениям, а власти капитала, господствующей идеологии и укоренившимся институтам. Вопрос о всеобщих услугах − вопрос политической воли и соотношения сил, а не экономической целесообразности.

Как критикуют концепции неофеодализма Евгений Морозов, Лань Цзян и Александр Павлов и в чём суть полемики Морозова с Дин?

Критика концепции неофеодализма у современных левых теоретиков — это не единая школа, а спектр марксистских и постмарксистских возражений. Их объединяет неприятие того, что они считают концептуальной капитуляцией перед сложностью современного капитализма; расходятся они в том, что именно приходит на смену капитализму.

Евгений Морозов: «технофеодализм − это сказка». Критика, изложенная в эссе «Критика технофеодального разума» (New Left Review, 2022), − самая фундаментальная и направлена против самой метафоры. Обращение левых к образу феодализма − не аналитическая острота, а свидетельство интеллектуальной слабости: попытка описать капитализм морализирующим языком «коррупции и извращения», когда теоретический аппарат перестал справляться. Между капитализмом и феодализмом есть принципиальная разница: феодализм основан на внеэкономическом принуждении (власть лорда), капитализм − на экономическом (необходимость продавать рабочую силу и конкурировать через инновации). Называя Big Tech «феодалами», левые упускают, что монополии, рента и государственное перераспределение богатства вверх всегда были частью капиталистической истории. Технологические гиганты, в отличие от «ленивых рантье», инвестируют в исследования и накапливают через инновации − это не феодалы, а капиталисты. Вслед за Валлерстайном Морозов настаивает, что капитализм всегда включал внеэкономическое принуждение и экспроприацию, а значит, нет нужды в «феодальных» именах. Технофеодализм − сказка, скрывающая неизменную суть капитализма.

Дин ответила Морозову статьёй с характерным названием «Такой же, каким был всегда?». Её суть: Морозов видит лишь преемственность («капитализм всегда был жесток»), но не замечает качественного сдвига − новой формы этой жестокости, которая делает старые инструменты борьбы, демократию и выборы, бесполезными. Так столкнулись две непримиримые позиции: Морозов отрицает саму идею смены формации, Дин настаивает на качественном регрессе к отношениям личной зависимости и ренты.

Лань Цзян: «абстрактная политика» вместо политэкономии. Критика профессора Нанкинского университета Лань Цзяна (蓝江), изложенная в рецензии на книгу Дин, носит методологический характер и во многом совпадает с общей линией китайских марксистов. Главный упрёк − отрыв теории от материального анализа. Дин описывает политические отношения − новых «сеньоров» и «крепостных», «облачную ренту», «хинтерландизацию», − но не вскрывает их экономическую сущность: фиксирует симптомы и объясняет их метафорами вроде «катастрофической тревоги», а не анализом производственных отношений; это унаследованный недостаток её ранней теории «коммуникативного капитализма». «Облачная рента» − не феодальная рента, а перераспределение прибавочной стоимости: платформы − не феодалы, живущие внеэкономическим принуждением, а капиталистические монополии, которые через контроль над цифровой инфраструктурой присваивают стоимость, создаваемую трудом; источник богатства тот же − труд, а не личная зависимость. Неофеодализм, следовательно, не откат назад, а новая стадия капитализма: частная собственность на платформы и алгоритмы − не феодальная собственность на землю, а капиталистическая собственность на новое средство производства, данные и инфраструктуру их обработки; «феодального секрета» не существует, как прежде капитализм уничтожил собственность рабочего на инструменты, так теперь он монополизирует «облачную территорию», на которой пользователи производят данные. Дин упускает производительные силы и субъекта освобождения: цифровые технологии она рассматривает исключительно как инструмент господства, тогда как для марксистского анализа важно и то, какие предпосылки эмансипации они создают − обобществление знаний, потенциальную прозрачность, возможность иного распределения. Практический вывод Лань Цзяна: бороться нужно не с «новыми сеньорами», а за обобществление цифровой собственности − «техническую публичность», − а не оплакивать «конец капитализма». Это критика формы, а не содержания: факты Дин − власть платформ, прекаризация, поляризация − не отвергаются, отвергается их теоретическая интерпретация, затуманивающая классовую суть.

Морозов и Лань Цзян: сходство и различие. Оба отказываются считать цифровые платформы признаком феодального перерождения, оба видят за фасадом капиталистическую логику. Но для Лань Цзяна капитализм мутирует, порождая новые формы частной собственности − на данные и алгоритмы, − которые требуют обобществления; для Морозова капитализм остаётся собой, а «феодальная» риторика лишь мешает бороться с ним как с капитализмом. Лань Цзян говорит: «это капитализм, но в новой цифровой форме собственности»; Морозов отвечает: «это просто капитализм, и не надо изобретать ему феодальных имён».

Александр Павлов: разграничение дисциплин. Позиция философа А.В. Павлова (НИУ ВШЭ) в статье «Политическая теория неофеодализма» − аналитическая и систематизирующая. Он предлагает развести технофеодализм (Дюран, Варуфакис) как политэкономическую концепцию и неофеодализм (Дин) как политико-философскую. Павлов признаёт, что концепция Дин «более продуманная и глубокая», чем, например, «датафеодализм», но суммирует её слабые стороны, не отрицая значения для современной марксистской философии.

Общий знаменатель критиков: концепция неофеодализма описывает симптомы, но неверно диагностирует причину. «Феодальная» риторика − либо интеллектуальная ловушка (Морозов), либо политическая абстракция (Лань Цзян). За новыми «феодальными» формами − рентой, платформами, прекарностью − нужно видеть логику капитала, классическую или трансформированную. Самый радикальный разрыв с этой логикой предложил российский исследователь Дмитрий Давыдов − о нём в следующем вопросе.

В чём состоит гипотеза Дмитрия Давыдова о «персоналиате», как она соотносится с марксистским учением о классах и почему он считает левые мечты о посттрудовом обществе «ложным сознанием»?

Критика Д.Давыдова (Институт философии и права УрО РАН; книга «Посткапитализм и рождение персоналиата», 2021) конструктивна в том смысле, что он не только отвергает неофеодализм, но и предлагает альтернативную гипотезу. По его мнению, ни оптимизм левых (социализм/коммунизм), ни пессимизм теоретиков неофеодализма не подтверждаются эмпирическими данными. Посткапитализм движется не к феодализму и не к социализму, а к «персонализации» производственных отношений − стиранию граней между трудом и капиталом. Экономика криэйторов и фриланса позволяет людям реализовывать личностный потенциал, хотя и создаёт огромную долю «проигравших», вынужденных заниматься рутиной, причём ответственность за неудачу ложится на самого человека. Новый господствующий класс − «персоналиат», чья власть основана не на собственности, а на контроле над личностным потенциалом и вниманием.

Разрыв с марксистским учением о классах. Давыдов использует марксистский словарь − «класс», «антагонизм», «господство», − но наполняет его иным содержанием. Классический марксизм выводит классы из отношения к средствам производства: владельцы эксплуатируют тех, кто лишён их и вынужден продавать рабочую силу. Давыдов выводит «персоналиат» из конкуренции за ограниченный ресурс внимания: господствующим классом становятся те, кто способен привлекать к своей личности максимум общественного внимания и извлекать из этого выгоду; «известность − важнейшее „средство производства“ личности». Классовая структура западного общества, по его словам, «перестаёт соответствовать марксистским представлениям о беспрекословном господстве буржуазии и наличии основного антагонизма между капиталистами и рабочим классом». Классовое деление проистекает уже не из производственной необходимости, а из стремления к иерархии и врождённого неравенства в способностях − что ортодоксальные марксисты отвергают как идеализм. Логика смены формаций у него такова: главный источник потребительных ценностей переходит от природы к контролю над природными процессами, затем к труду, а теперь − к творчеству как «производству личности», и стратегическим ресурсом становится внимание, а не капитал.

Ключевой тезис: зарождающийся посткапитализм − не начальная стадия коммунизма, а «инвариант классово-антагонистического общества», всё ещё в рамках «человеческой предыстории» по Марксу. Новый антагонизм − раскол на персоналиат (в центре внимания) и имперсоналиат (лишённых ресурсов для публичной самопрезентации). Эксплуатация принимает форму присвоения внимания, а не прибавочной стоимости в классическом смысле. К революционной смене формаций Давыдов относится скептически: формации сменяются через «синтез элит» − «именно у элит накапливаются необходимые ресурсы, которые постепенно перетекают туда, где возникают новые способы производства». Это прямо противоречит марксистскому учению о классовой борьбе как двигателе истории.

Посттрудовое общество как «ложное сознание». Левые − Давыдов называет, в частности, А.В. Бузгалина − верят, что автоматизация освободит человека от физического труда, расцветёт творчество, а базовый доход и сокращение рабочей недели приведут к «посттрудовому обществу творцов». Давыдов переворачивает эту логику: это описание мира с точки зрения победителей. Левые утопии − «ложное сознание» именно потому, что принимают перспективу персоналиата за всеобщую: описывают свободу и творчество для тех, кто уже в выигрышной позиции, и молчаливо исключают тех, кто в новой иерархии окажется на дне. Поскольку смена формаций, по Давыдову, происходит через «синтез элит», а не через революцию угнетённых, левая вера в освобождение через творчество − не анализ, а идеологическое самоописание нового господствующего класса.

Марксистская критика: класс без производства. Решающая слабость гипотезы в том, что Давыдов не показал, что «производство публичной личности» является фундаментальным основанием способа производства. По мнению критиков (статья «Атака персоналиата»), разделение на персоналиат и имперсоналиат − «продукт наивной экстраполяции желания некоторых людей выделиться» в публичном поле, а не объективный закон общественного производства; классовое господство по-прежнему коренится в разделении труда и способе соединения человека со средствами производства. Е.И. Наумова (2025) отмечает, что творчество у Давыдова не производит прибавочную стоимость, и предлагает через марксово понятие «общественный интеллект» показать обратное − по аналогии с финансовой формулой «Д−Д′». Под вопрос ставится и элитарный статус персоналиата из-за его зависимости от капитализма платформ и симулятивного характера деятельности.

Здесь и находится самая уязвимая точка. Ведь существует вид средств производства, который Давыдов выносит за скобки, − средства производства информации: СМИ, платформы с алгоритмами. Их владельцы извлекают прибыль и структурно определяют исход «борьбы за внимание». В схеме Давыдова господство переходит к тем, кто умеет привлекать внимание, а не к тем, кто владеет инфраструктурой, на которой это внимание производится. С марксистской точки зрения внимание на цифровых платформах − не ресурс, делающий его обладателя господствующим классом, а объект эксплуатации: капитал переводит извлечение прибавочной стоимости с покупки рабочей силы на «рекрутирование внимания», а внимание оказывается товаризированным объектом труда, который платформы присваивают и монетизируют. Персоналиат в этой оптике − не господствующий класс, а слой, эксплуатируемый владельцами информационных средств производства, присваивающими ренту с внимания.

Итак, Давыдов порывает с Марксом в четырёх пунктах: смещает место господства с владения инфраструктурой на обладание вниманием аудитории; отказывается от трудовой теории стоимости (творчество создаёт «потребительные ценности» иного порядка, а не прибавочную стоимость); отрицает пролетарскую революцию в пользу «синтеза элит»; описывает новый антагонизм (персоналиат / имперсоналиат) вместо классического. Он персонализирует господство, отрывая его от материальной инфраструктуры и превращая в вопрос индивидуальной «яркости».

Давыдов и Дин − два разрыва с Марксом. Оба фиксируют проблемы классической схемы, но реагируют противоположно. Давыдов совершает разрыв в теории классов: заменяет отношение к средствам производства отношением к вниманию и получает новую антагонистическую формацию, которая не является коммунизмом. Дин совершает разрыв в стратегии: сохраняет классовую борьбу как ядро, но переносит её из производства в сферу услуг и ставит на прозрачность угнетения как ресурс революции. Объединяет их признание, что старый субъект (промышленный пролетариат) и старый путь (реформизм или государственный план) мертвы. Там, где Давыдов видит новый класс господ, Дин видит новый класс угнетённых; для Давыдова посткапитализм − тупик, для Дин неофеодализм − кладовая инструментов для прыжка в коммунизм.

Как в свете этих дискуссий выглядит достижимость образа 1961 года и что стало с ключевыми марксистскими идеями, которые КПСС попыталась изложить как план?

Через призму современных западных дебатов о «крахе капитализма» достижимость программы XXII съезда выглядит низкой. Но ценность этих дебатов не в констатации неудачи КПСС в конструировании образа коммунистического будущего и плане его реализации, а в диагностике: почему цели 1961 года были провидческими в намерениях и неверными в методах и сроках. Советский проект предлагал рационально спланированный переход; современная критика − неофеодализм, персонализм − диагностирует либо регресс, либо стихийную мутацию в нечто иное. Проследим судьбу четырёх ключевых идей.

Изобилие и материально-техническая база. Западные дискуссии о крахе капитализма строятся вокруг «эпохального кризиса» − не временного спада, а истощения самой модели развития: хроническое перепроизводство и падение прибыльности, которые цифровизация и автоматизация не решают, а усугубляют. В этом контексте цель «догнать и перегнать» США по производству на душу населения – хрущевский анахронизм. Проблема сегодня не в том, чтобы произвести больше, а в том, как распределить произведённое и не разрушить планету; неофеодализм описывает экономику, где платформы извлекают ренту из данных и внимания, а не создают изобилие. Левые дискуссии о degrowth и «коммунизме деградации» Кохэя Саито исходят из того, что изобилие в советском понимании − тупик, а не цель (подробнее − Раздел 5). Цель 1961 года была количественной; современный вызов − качественный и экологический.

«Новый человек» и труд как потребность. XXII съезд обещал воспитать человека, для которого труд станет «первой жизненной потребностью». Западная левая мысль видит главную тенденцию в прямо противоположном: автоматизация и ИИ ведут к сокращению живого труда, а не к его одухотворению, и ключевым в дебатах о посттрудовом обществе становится не воспитание любви к труду, а базовый доход как механизм перераспределения в условиях, когда работы становится меньше. Реальность при этом двойственна: для «победителей» − криэйторов − труд действительно становится самовыражением, для «проигравших» − рутинным выживанием. Идея единого нового человека распалась на поляризованные траектории.

Бесклассовое общество и стирание различий. Советский план обещал «слияние» классов и преодоление различий между городом и деревней. Вместо слияния − новая иерархия: Давыдов описывает раскол на персоналиат и имперсоналиат, Дин − «квазисословную иерархию» и поляризацию пространства (хинтерландизацию). Классы не исчезли − они мутировали.

Самоуправление и отмирание государства. Цель передачи управления обществу сталкивается с тем, что левые называют кризисом стратегии. Грамшианская метафора старого мира, который умирает, тогда как новый не может родиться, как никогда актуальна: капитализм переживает системный кризис, но западные левые не могут предложить гегемонистский проект альтернативы. Вместо самоуправления трудящихся повестка дробится на «радикальную демократию», сопротивление «неофеодализму», борьбу за климат и цифровые права. Неофеодализм к тому же диагностирует «парцелляцию суверенитета»: власть не отмирает, а дробится между платформами и частными арбитражами, что делает классическое самоуправление трудно представимым.

Итог в трёх измерениях. Технически отдельные элементы − изобилие благ, сокращение рабочего времени − потенциально достижимы благодаря ИИ и автоматизации, но они не ведут автоматически к коммунизму: технологии могут укреплять цифровой капитализм или служить идеологической иллюзией «ИИ-коммунизма». Политически программа ХХII съезда была волюнтаристской; современные левые считают переход к посткапитализму не «построением по плану», а открытым, неопределённым и конфликтным процессом − не «строительством коммунизма», а «выходом за пределы капитализма» через множество путей и экспериментов. Экологически цель «изобилия» без учёта пределов рассматривается как опасная иллюзия.

Да, план КПСС по достижению спроектированного образа коммунизма завершился неудачей, критика трагических реалий капитализма осталась. Марксистский анализ капитализма − отчуждение, эксплуатация, ложное сознание − востребован как никогда; изменился лишь его объект. Если КПСС пыталась построить нового человека и новое общество сверху, то современные левые ищут субъекта сопротивления внутри мутаций капитализма: среди имперсоналиата, прекариата, «служивого класса» и тех, для кого демократические процедуры перестали быть работающим инструментом. Потребность в альтернативе капитализму никуда не исчезла − но мыслится она не как хрущевская схема «коммунизма к 1980 году», а как открытый поиск посткапиталистических форм жизни перед лицом климатического, социального и политического кризисов и исчерпанием глобальных возможностей воспроизводства капитала в виду все более сбывающегося марксова закона тенденции нормы прибыли к понижению. В капиталистический, рыночный оборот уже введены все нерыночные сферы – от здравоохранения, образования и науки до половых отношений и извращений. Теперь монетизируются большие данные, т.е. человеческое поведение и ментальные способности. А норма прибыли и воспроизводство капитала все падает и падает. Теперь совокупный класс капиталистов все больше видит выход в космической межпланетной экспансии…

Предел роста и выход за предел: эко-коммунизм Саито, эко-социализм Фостера, космокоммунизм Ильенкова и отечественные трактовки идеала

Когда марксистская мысль сталкивается с пределами − экологическими, ресурсными, космическими, − она порождает два противоположных ответа. Один ищет выход «вглубь», через переосмысление самой идеи изобилия и ограничение потребления. Другой − «вширь», через космическую экспансию и технологическое преодоление земных границ. Первый путь представлен «коммунизмом деградации» японского философа Кохэя Саито, второй − «космокоммунизмом» советского философа Эвальда Ильенкова. Оба проекта стремятся обновить марксизм перед лицом вызовов, которых не было у Маркса; между ними разворачивается полемика эко-социалистов, для которых ни «деградация», ни космическая экспансия не являются решением без политической борьбы за власть и обобществление средств производства.

Кохэй Саито и «коммунизм деградации»

Саито (род. 1987) предлагает «коммунизм деградации» (degrowth communism) не как отказ от марксизма, а как его экологическое переосмысление на основе поздних работ самого Маркса. Концепция складывалась в его книгах «Экосоциализм Карла Маркса» (2017), «„Капитал“ в антропоцене» (2020; японский бестселлер, английское издание «Slow Down», 2024) и «Маркс в антропоцене: к идее коммунизма деградации» (2022). Изучая рукописи 1860–1870‑х годов, Саито приходит к выводу, что в последние годы жизни Маркс отошёл от «продуктивистской», «прометеевской» логики безграничного развития производительных сил в сторону экологической критики капитализма и разрабатывал основы общества, которое не требует постоянного экономического роста. Это не возврат к аскетизму, а переход к новой модели благополучия, основанной не на товарном изобилии, а на развитии «общих благ».

Центральное место в диагнозе Саито занимает марксово понятие «метаболического разрыва» − нарушения обмена веществ между человеком и природой, вызванного капиталистическим производством: Маркс описывал, как капитализм истощает почвы, разрывая естественный цикл питательных веществ, и как этот разрыв воспроизводится во всех отраслях, где природа рассматривается лишь как источник прибыли. Саито показывает, что капитализм структурно неспособен к «зелёному» росту: электромобили и «зелёная» энергетика лишь воспроизводят «парадокс Джевонса» − рост эффективности увеличивает общее потребление ресурсов, а не снижает его. Выход, следовательно, не в «устойчивом развитии» в рамках капитализма, а в сокращении производства и переходе к экономике «общих благ».

На практике это означает сокращение производства в сферах, которые истощают природу и создают искусственный дефицит (одноразовые товары, избыточное потребление энергии); развитие рабочих и потребительских кооперативов как институциональной основы нового общества, позволяющей организовать производство вне логики прибыли; переориентацию с бесконечного роста на «стационарную экономику» в рамках планетарных границ − не отказ от развития, а его переопределение: вместо роста ВВП − развитие социальных связей, культуры, знаний; и приоритет «общих благ» над частной собственностью: земля, вода, знания, инфраструктура должны быть изъяты из товарного оборота и управляться коллективно.

Критика со стороны эко-социализма: Джон Беллами Фостер

Саито и американский социолог Джон Беллами Фостер (род. 1953) − союзники в критике капитализма как «первородного греха» экологического кризиса. Саито прямо опирается на концепцию «метаболического разрыва», которую Фостер разработал в статье 1999 года и книге «Экология Маркса» (2000), и защищает её от критиков. Однако проекты будущего у них расходятся: Фостер строит эко-социализм, Саито − «коммунизм деградации». Критика идёт по трём линиям.

Первая − «деградация» как отказ от классовой борьбы. Для Фостера переход к посткапитализму − прежде всего политическая борьба за власть и обобществление средств производства. Саито с его акцентом на кооперативы, локальные практики и «деградацию» недооценивает революционную субъектность и классовый антагонизм; «коммунизм деградации» рискует превратиться в моралистический призыв к «скромности», а не в стратегию слома капиталистической машины. Без захвата политической власти и экспроприации капитала любые кооперативы и практики «деградации» останутся островками внутри капиталистического моря.

Вторая − ловушка «достаточности». Вопрос, настаивает Фостер, не в объёме производства, а в общественных отношениях. При социализме возможен рост, если он удовлетворяет реальные потребности и не разрушает обмен веществ человека и природы. Саито же абсолютизирует «деградацию» как самоцель, что может привести к новой форме аскетического принуждения. Более того, призыв к «деградации» в условиях, когда миллиарды людей Глобального Юга не имеют доступа к базовым благам, может быть воспринят как попытка Глобального Севера законсервировать своё привилегированное положение под видом экологической ответственности.

Третья − утопичность кооперативов. Ставка на кооперативы как ячейку будущего недооценивает рыночное давление и способность капитала подчинять себе даже «альтернативные» формы организации труда. История показывает, что кооперативы, действующие в рамках капиталистического рынка, вынуждены конкурировать на его условиях и часто воспроизводят ту же логику эксплуатации. Фостер настаивает на обратном порядке действий: сначала отобрать власть у капитала, затем организовывать производство по иным − плановым и экологическим − критериям.

Спор Саито и Фостера идёт, таким образом, не о диагнозе (капитализм губителен для планеты), а о методе. Саито предлагает сокращать производство, надеясь, что это подорвёт капитал; Фостер − что без захвата власти и обобществления собственности «деградация» останется благим пожеланием.

Эвальд Ильенков и космокоммунизм

Советский философ Эвальд Ильенков (1924–1979) в эссе «Космология духа», написанном в середине 1950‑х годов и опубликованном лишь посмертно (1988), предложил радикально иную перспективу. Для него коммунизм − не просто социальный идеал, а космологическая необходимость, условие выживания разума перед лицом энтропии.

Логика Ильенкова строится в несколько шагов. Вселенная энтропийна: она движется к «тепловой смерти» − состоянию максимального беспорядка, где невозможны ни жизнь, ни мышление. Мыслящая материя − высшая форма организации материи, способная противостоять энтропии, локально создавая порядок из хаоса. Космологическая миссия разума − предотвратить «тепловую смерть» Вселенной или создать условия для её «перезапуска», нового цикла развития материи. И коммунизм − необходимое условие этой миссии: только общество, свободное от эксплуатации и частных интересов, способно к добровольному самопожертвованию ради целого, тогда как капитализм, основанный на конкуренции и частной выгоде, структурно к такому акту неспособен. Ключевая этическая установка − готовность к самопожертвованию: если разум осознаёт свою космологическую роль, он должен быть готов пожертвовать собой ради сохранения или перезапуска Вселенной. Это не мистика, а логическое следствие материалистической диалектики: высшая форма материи несёт ответственность за целое. Коммунизм здесь − не цель истории, а инструмент космологической самозащиты разума; без него человечество останется разобщённым и неспособным к коллективному действию нужного масштаба.

Космокоммунизм Ильенкова вырос из слияния двух традиций − русского космизма (Николай Фёдоров, Константин Циолковский) с его идеями колонизации планет, единства человечества и космической миссии разума, и марксизма-ленинизма, для которого освоение космоса было не только научной, но и морально-исторической задачей: космос рассматривался как следующая ступень социалистической эволюции, а полёт Гагарина − как доказательство превосходства системы.

В современной левой мысли эта линия живёт в нескольких вариантах: исследователи находят у Мао Цзэдуна трансгуманистические черты и видение «космического коммунизма» как бесконечной череды технологических и культурных революций, распространяющихся на всю Вселенную. Марксистский трансгуманизм настаивает, что коммунизм должен включать не только социальное, но и технологическое освобождение человека, включая преодоление биологических ограничений. Наконец, существует точка зрения, что враждебная среда космоса объективно потребует коллективистских и социалистических форм организации, поскольку индивидуальное выживание там невозможно.

Столкновение двух стратегий

Ключевое различие − в отношении к пределу: данность он или вызов. Для Саито планетарные границы − данность: капитализм разрушил метаболизм Земли, и единственный выход − сократить производство, переопределить изобилие как «достаточность» и вернуться к коллективному управлению общими благами. Для Ильенкова земные ограничения − временный вызов: разум способен преодолеть их через технологическое развитие и космическую экспансию, более того, он несёт космологическую ответственность, которую нельзя исполнить в рамках одной планеты.

Расходятся они и в вопросе о субъекте. У Саито это локальные кооперативы и движения «снизу», создающие альтернативные практики и постепенно подрывающие капиталистическую логику, − стратегия «префигурации», построения будущего в настоящем. У Ильенкова − человечество как целое, организованное в коммунистическое общество и способное к коллективному действию в космических масштабах, − стратегия тотальной трансформации, требующая политической революции и планового управления.

Противоположно и отношение к технологиям: Саито видит в технологическом оптимизме иллюзию («зелёные» технологии воспроизводят проблему в новой форме), Ильенков − необходимое средство космологической миссии; вопрос не в отказе от техники, а в её подчинении коммунистическим, а не капиталистическим целям.

Обе концепции по-своему отвечают на проблему, которую Маркс не рассматривал: что делать, если изобилие, обещанное коммунизмом, упирается во внешний предел. Саито предлагает переопределить само изобилие, сделав его устойчивым и «достаточным»; сила его позиции − в конкретности и реализуемости на локальном уровне, слабость − в недооценке классовой борьбы и риске превратиться в моралистический призыв без политической силы. Ильенков предлагает отодвинуть предел, превратив космос в пространство экспансии; сила − в масштабности видения и связи с марксистской традицией, слабость − в том, что космическая экспансия требует решения земных проблем (классовой борьбы, обобществления собственности), которые Ильенков предполагает уже решёнными.

В обоих случаях речь идёт не о возврате к идеям и образам из Программы КПСС XXII съезда, а о попытке расширить коммунистический горизонт в условиях, когда старые представления о неисчерпаемости ресурсов и бесконечном прогрессе оказались под вопросом. Это не столько решения, сколько стратегические альтернативы, между которыми марксистская мысль должна сделать выбор − или найти способ их синтеза.

Другие отечественные трактовки идеала: Бузгалин и Кургинян

Два российских автора, часто цитируемых в дискуссиях о коммунистическом идеале, подходят к нему с разных сторон − экономической и духовно-цивилизационной.

Александр Бузгалин (1954–2023), экономист и теоретик «критического марксизма», определял коммунизм как переход из «царства необходимости» в «царство свободы» − «мир, основанный на доминировании творческой деятельности, лежащей „по ту сторону“ материального производства»; ключевое его понятие − «креатосфера». Творческую деятельность он рассматривал как предвестник будущего: эта тенденция «генерирует посткапиталистические отношения, вырывающиеся из рамок рынка и капитала». Бузгалин был последовательным критиком сталинизма, ввёл понятие «мутантного социализма» для описания искажений советской системы и возражал против смешения марксистского «снятия» с «уничтожением» собственности: «Уничтожать частную собственность насильственным путём Маркс не собирался, это довольно легко текстуально доказывается». Именно эту линию − освобождение через творчество − Давыдов и объявил «ложным сознанием персоналиата» (см. Вопрос 19).

Сергей Кургинян, руководитель Экспериментального творческого центра рассматривает коммунизм не как строгую формационную модель, а как масштабный гуманистический проект, выступая против двух крайностей − огульного очернения советского строя и догматического буквализма. Для него коммунизм − единственная идея, способная противостоять превращению человека в винтик системы: «коммунизм в виде нового гуманизма, истории как сверхценности и нового человека является единственной возможной альтернативой чудовищному построению каких-то свинарников, муравейников или чего-то ещё, в которых человек будет раздавлен до конца».

Советский проект, по его убеждению, рухнул не из-за «тупиковости» идеологии, а из-за отказа от реформ: «Расскажите [это] Си Цзиньпину… что коммунизм − нереформируемая идеология! Китайская Народная Республика вырывается вперёд под руководством Коммунистической партии». И предупреждение: «хоронить коммунизм как представление о новом человеке… − это очень глупо. Это значит с водой выплёскивать и ребёнка. Это так же глупо, как каждое слово Маркса… на граните золотыми буквами». К этой же линии относится его формула о крахе СССР как крахе «уставшего идеологического субъекта», к которой мы вернёмся в литературном разделе: «Идеократия не имеет права уставать. Уставая, она, и именно она, заболевает наиболее тяжело».

Если Кургинян видит в коммунизме прежде всего духовно-цивилизационный проект и «опору для спасения человека» от деградации, то Бузгалин развивал его как экономическую и социальную теорию освобождения труда и творчества от отчуждения. Вместе с космокоммунизмом Ильенкова и «персонализмом» Давыдова это и есть российский вклад в современную дискуссию − вклад заметный, но, как будет показано ниже, партийными программами почти не востребованный.

ЧАСТЬ III. КОММУНИСТИЧЕСКАЯ ПЕРСПЕКТИВА В ТЕОРИИ И ПРАКТИКЕ СОВРЕМЕННЫХ КОМПАРТИЙ

Раздел 6. Опыт современных социалистических стран: Китай и Вьетнам

Как понимают коммунизм правящие партии Китая и Вьетнама?

В отличие от западных левых теоретиков, КПК и КПВ не отказались от коммунизма как конечной цели, но радикально переосмыслили путь и сроки её достижения. Если XXII съезд обещал коммунизм «в основном» к 1980 году, то современные компартии исходят из того, что это длительный исторический процесс, требующий протяжённых переходных периодов.

КПК: коммунизм как «отдалённый идеал» (远大理想). В китайской официальной идеологии коммунизм сохраняет статус высшей цели, но его достижение отодвинуто в неопределённое будущее и опосредовано текущими задачами. Партия разделяет «коммунистический идеал» и «общий идеал социализма с китайской спецификой»: коммунизм остаётся высшим идеалом, но «может быть реализован только на основе полного развития и высокой зрелости социалистического общества». Ключевой тезис − Китай находится на «начальной стадии социализма», которая будет длиться «очень долго», не менее ста лет; вся практическая политика − рыночные реформы, частная собственность, интеграция в мировую экономику − обосновывается необходимостью развития производительных сил на этой стадии. На уровне массовой мобилизации коммунизм замещён «Китайской мечтой о великом возрождении нации»: идеологически это подаётся как «часть коммунистического дела», но операционально цель смещена с бесклассового общества на национальное процветание и «модернизацию в китайском стиле».

КПВ: «социалистическая ориентация» и «Дой мой». Вьетнамская модель ещё прагматичнее: коммунизм как конечная цель почти не артикулируется в оперативных документах, уступая место понятию «социалистической ориентации». С 1986 года КПВ проводит политику Обновления (Đổi mới) − не отказ от социализма, а признание того, что его строительство есть «динамичный и адаптивный процесс», требующий «творческого применения» марксизма-ленинизма и идей Хо Ши Мина к вьетнамской реальности. Страна официально находится в «переходном периоде к социализму», который будет длительным; партия сформулировала шесть (позже восемь) характеристик будущего социалистического общества, выраженных формулой «богатый народ, сильная страна, демократия, справедливость, цивилизация». Коммунизм как таковой в этой системе характеристик не фигурирует − речь идёт о социализме. Рыночные механизмы, иностранные инвестиции и многоукладность признаны инструментами развития производительных сил на пути к социализму; коммунизм в этой оптике − далёкий горизонт, оправдывающий текущую прагматичную политику.

Суть эволюции − от плана к горизонту. Обе партии проделали путь, аналогичный западным левым, но с сохранением государственной власти.

Во-первых, детелеологизация (процесс вытеснения понятия цели из научного и объяснения): коммунизм перестал быть конкретным планом с датами и параметрами и превратился в отдалённый нормативный идеал, легитимирующий власть партии, но не определяющий повседневную политику.

Во-вторых, примат национального и прагматичного: на месте коммунистической телеологии оказались задачи национального развития, модернизации и повышения уровня жизни; «социализм с китайской спецификой» и «социалистическая ориентация» − гибкие рамки, наполняемые текущей экономической целесообразностью. Если советская программа 1961 года пыталась декретировать будущее, то современные компартии управляют настоящим, используя коммунизм как дальнюю легитимирующую рамку для вполне рыночных по механизмам реформ.

СССР, Китай и Вьетнам начинали как отсталые страны. Чем метод Китая и Вьетнама отличается от метода XXII съезда КПСС и как «начальная стадия социализма» и «Дой мой» вписаны в марксистскую схему?

Все три случая объединяет исходная точка − необходимость решить задачи, которые передовые страны уже решили: индустриализация, удовлетворение базовых потребностей на фоне голода и дефицита. Различие − в методе и горизонте.

Китай: «начальная стадия» как признание отсталости. КПК начала с того же, с чего СССР, − с констатации, что Китай «изначально был экономически и культурно отсталой страной». Но вывод был иным: нельзя переступать исторический этап социалистической модернизации, который займёт не менее ста лет. Вместо гонки за абстрактными показателями главным противоречием было объявлено несоответствие между растущими потребностями народа и неравномерностью развития. Отсюда − стратегия не «построения коммунизма к сроку», а постепенного раскрепощения производительных сил через сосуществование разных секторов экономики при доминанте общественного. Цель − не изобилие «вообще», а «всеобщая зажиточность» и удовлетворение потребностей в «прекрасной жизни».

Теоретически китайская концепция не отвергает Маркса, а растягивает его схему. Она выводится из двух марксовых моделей − «пяти формаций» (от первобытной до коммунистической) и «трёх формаций» (зависимость от людей − зависимость от вещей − свободная индивидуальность). Проблема в том, что классическая схема предполагала вырастание социализма из развитого капитализма, а Китай совершил революцию в отсталой стране. Отсюда теоретический ход: «начальная стадия» − не отступление от Маркса, а конкретизация его идеи о том, что каждая формация проходит через незрелые этапы. Китайские теоретики определяют её как «необходимую стадию, когда производительные силы отсталы, а товарная экономика слаборазвита», подчёркивая, что это «неразвитая стадия социализма», а не самостоятельная формация; отношение между теорией формаций и «начальной стадией» − отношение общего и особенного. Идеологический смысл очевиден: «начальная стадия» легитимирует рыночные механизмы и частную собственность не как капитуляцию перед капитализмом, а как инструменты решения задач, которые Маркс считал предпосылками социализма, − развития производительных сил и обобществления труда.

Вьетнам: «Дой мой» как выход из коллапса. К середине 1980‑х Вьетнам был близок к экономической катастрофе: инфляция достигала 774,7%, жизнь населения была «крайне тяжёлой, не хватало самого необходимого». Ответом стал не новый план построения коммунизма, а переход от административно-командной модели к многосекторной рыночной экономике с социалистической ориентацией. Базовые потребности удовлетворяются не через директиву, а через экономический рост (среднегодовой рост ВВП 8,2% в 1991–1995 годах) и интеграцию в рынок.

Легитимация рынка во Вьетнаме происходила через смену его теоретического статуса. Раньше рынок мыслился как антагонист социализма; «Дой мой» переопределил его как инструмент, который можно и нужно использовать для строительства социализма. Официальная формула − «многоотраслевая товарная экономика, функционирующая на основе рыночного механизма с государственным управлением и социалистической ориентацией». Партия признала многосекторную экономику, включая частный и иностранный капитал, не отступлением, а «стратегически важной и долгосрочной» закономерностью перехода от мелкого производства к социализму. Вьетнамская формула строится на игре слов: «Дой мой» (обновление), но не «Дой мау» (смена цвета, то есть ориентации) − реформы объявлены «креативным применением» марксизма-ленинизма для более эффективного достижения той же цели.

Сопоставление. СССР в 1961 году, признав отсталость, попытался декретировать её преодоление через жёсткие количественные показатели и сроки − попытка «перепрыгнуть» этап, приведшая к провалу. Китай и Вьетнам, признав отсталость, сделали вывод о необходимости длительного этапа и использовали рыночные механизмы как инструмент развития производительных сил, а не как отступление. Современные соцстраны, сохранив цель, отказались от рывка в пользу длительной прагматичной эволюции.

Здесь виден и более общий водораздел между западными радикалами и реальными соцстранами − они по-разному понимают саму задачу. Дин и Давыдов пытаются спасти марксистскую критику господства, отказываясь от иллюзий насчёт государства и плана: Дин находит нового субъекта (класс слуг) и новую материальную базу (UBS), Давыдов разоблачает левые утопии как идеологию нового класса. Китай и Вьетнам спасают марксистскую легитимацию власти, растягивая переходный период и подчиняя рынок партийному государству. Если для Давыдова посттрудовое общество − маска нового господства, то для КПК и КПВ «начальная стадия» и «социалистическая ориентация» − способ отложить вопрос о господстве, сохранив власть в настоящем.

Присутствуют ли цели XXII съезда в работе КПК и КПВ − пусть не как изобилие, а как среднезажиточное общество? Что стало с остальными марксистскими идеями, и как китайская теория преодоления отчуждения через «общую зажиточность» соотносится с Марксом?

КПК и КПВ переосмыслили цели XXII съезда, но не отказались от них: сместили акцент с «изобилия» на «разумные потребности» и качество жизни. Вместо обещания коммунизма к сроку − поэтапные, растянутые на десятилетия стратегии, где марксистские идеалы выступают долгосрочными ориентирами, а не календарными планами.

От изобилия к среднезажиточности и всестороннему развитию. Советская программа обещала «самый высокий в мире жизненный уровень» и «изобилие материальных и культурных благ». Китай переформулировал это в «общую зажиточность» (共同富裕): «модернизация − это модернизация общей зажиточности всего народа», с акцентом на предотвращение поляризации; материальное богатство должно сочетаться с «духовной культурой» (精神文明), а конечная цель − «всестороннее развитие человека» (人的全面发展), что прямо перекликается с марксовой идеей всесторонне развитой личности. Вьетнамский девиз − «богатый народ, сильная, демократическая, справедливая и цивилизованная страна», «благополучная, свободная и счастливая жизнь», «условия для всестороннего развития» как конечная цель, а не просто рост ВВП. Обе партии восприняли советскую цель удовлетворения разумных потребностей, но отказались от волюнтаристского метода. Путь долог: Китай говорит о «начальной стадии», которая продлится «очень долго», Вьетнам − о «длительном, исключительно сложном процессе» перехода, где к середине XXI века планируется лишь «в основном создать материально-техническую основу» социализма.

Другие марксистские идеи: адаптация вместо реализации. Отмирание государства, преодоление отчуждения труда, классовая борьба не преданы забвению, но их реализация отложена и переосмыслена. Отмирание государства отложено, а государство укрепляется: современные компартии исходят из того, что оно отомрёт лишь после исчезновения классов, а до тех пор должно крепнуть; китайская теория прямо обосновывает необходимость «социалистического государства» на длительную перспективу, вьетнамская защищает тезис об «отмирании» как научный и революционный, но относит его в далёкое будущее, и на практике обе партии строят «социалистическое правовое государство», а не готовятся к его упразднению. Классовая борьба заменена «народным благосостоянием» (民生): идея непримиримой классовой борьбы как двигателя истории не является оперативной основой политики КПК и КПВ; классовый антагонизм признаётся в основном в международной сфере (против «гегемонизма»), внутри общества акцент − на сотрудничестве и гармонии. Преодоление же отчуждения переосмыслено через «общую зажиточность» − и это заслуживает отдельного разбора.

Китайская теория отчуждения и Маркс

Китайская теоретическая мысль активно использует марксову проблему отчуждения для критики капитализма и утверждает, что политика общей зажиточности структурно преодолевает капиталистическое отчуждение. Наиболее систематично это представлено в работе, опубликованной в «Вестнике Цзянсуского океанологического университета» (2026), где общая зажиточность описывается как «четырёхчастное преодоление» (四重破解) отчуждённого труда − по одному ответу на каждое из четырёх измерений отчуждения, выделенных в «Рукописях 1844 года» (см. Вопрос 10).

Таблица 2. Четыре измерения отчуждения у Маркса и их «преодоление» в китайской теории общей зажиточности

Измерение отчуждения у Маркса	«Преодоление» через общую зажиточность
Отчуждение от продукта труда (лишение богатства)	«Совместное развитие» вместо «экспроприации богатства»
Отчуждение от процесса труда (пассивное исполнение)	«Автономное участие» вместо «пассивного исполнения»
Отчуждение от родовой сущности (существование ради выживания)	«Свободное развитие» вместо «существования ради выживания»
Отчуждение человека от человека (атомизированные индивиды)	«Реконструкция сообщества» вместо «атомизированных индивидов»

Логика прозрачна: социалистическая общая зажиточность последовательно снимает каждое из четырёх отчуждений − но не через революционное упразднение частной собственности как таковой, а через государственно направляемое перераспределение и институциональный дизайн. В этом и состоит ключевое расхождение с Марксом − в методе и субъекте. Для Маркса снятие отчуждения невозможно без упразднения частной собственности на средства производства и революционного преобразования производственных отношений. Китайская теория сохраняет общественную собственность как «основу» (主体地位), но в условиях сосуществования с частным и иностранным капиталом и активного использования рынка; поэтому «снятие» мыслится не как упразднение капиталистических отношений, а как их «обуздание» (驾驭资本) и переориентация на общественные цели. Гарантом процесса выступает государство, а не пролетариат как революционный субъект. Различна и темпоральность: у Маркса коммунизм − горизонт, качественно отличный от капитализма; в китайской теории общая зажиточность − поэтапная стратегия на десятилетия в рамках начальной стадии социализма. Преодоление отчуждения градуалистично, а не революционно.

Итог: структурное сходство при противоположной стратегии. Китайская теория демонстрирует изощрённую рецепцию марксовой проблематики − не игнорирует отчуждение, а переводит его в операциональную политическую программу. Но это «снятие без упразднения»: преодоление форм проявления отчуждения (бедность, пассивный труд, атомизация) при сохранении глубинной структуры, которую Маркс считал их источником − рыночных отношений и сосуществования с капиталом. Если для Маркса коммунизм был «загадкой истории», решаемой революционной практикой, то китайская общая зажиточность предлагает управленческое решение: государство направляет рынок и капитал так, чтобы смягчить острые последствия отчуждения и создать материальную основу для будущего всестороннего развития человека. Это длительное контролируемое сосуществование с отчуждением в ожидании условий, при которых его можно будет окончательно преодолеть. Если XXII съезд КПСС превратил марксистские идеалы в жёсткий план с датами, то КПК и КПВ относятся к ним как к долгосрочным ориентирам, которые нельзя декретировать: «декларация о намерениях» вместо «плана к сроку».

В СССР тоже использовали рыночные механизмы, но затем элита поверила в конвергенцию социализма и капитализма и отказалась и от марксистской легитимации власти, и от самого проекта преодоления отчуждения. Нет ли такой угрозы для КПК и КПВ?

Угроза реальна и составляет центральный парадокс для современных компартий. СССР пал не столько от экономического краха, сколько от идеологического саморазрушения: правящая элита, увлёкшись технократическими идеями конвергенции, перестала верить в собственный проект и лишила себя легитимности. Китай и Вьетнам, осознавая эту опасность, выстроили защиту, но их модели уязвимы по-разному.

Урок СССР. Крах был вызван отказом от марксистской легитимации в пользу технократической. Идеи конвергенции проникли в элиту через такие институты, как МИПСА (Международный институт прикладного системного анализа), готовя кадры для рыночных реформ и деидеологизируя управленческий слой. Кульминацией стал отказ группировки Горбачёва в руководстве КПСС от руководящей роли КПСС (отмена 6‑й статьи Конституции) и принятие конвергенции как основы развития. «Когда Горбачёв попытался отказаться от этого примата идеологии… режим рухнул».

Китай: «идеологическая перезагрузка» и её пределы. КПК извлекла уроки из советского краха. После 1989 года она осознала опасность опоры исключительно на экономические показатели и перешла к активной перезагрузке легитимности, сочетая экономику с упором на национальную специфику, идеологией и управлением.

Но у идеократии своя хрупкость: доминирующая роль идеологии может сделать КПК более уязвимой к кризисам легитимности, чем другие персоналистские режимы, если идеологический нарратив даёт сбой. Второй риск − «красный капитализм»: сращивание партийных элит с бизнесом порождает «красную олигархию», подрывает образ партии как авангарда, ведёт к росту неравенства и отчуждению − а это было одной из причин протестов в КНР 1989 года. Выводы сделаны, а борьба с коррупцией затрагивает даже высшие эшелоны партийной власти, показывая народу, что неприкосновенных нет.

Вьетнам: обновление без смены цели и риск «красного семейного капитализма». Легитимация строится на разделении «Дой мой» и «Дой мау». Академические исследования прямо указывают на угрозу «надвигающегося кризиса легитимности» из-за сращивания партийного аппарата с бизнесом (red crony capitalism), где рынок и власть переплетены через семейные связи. Есть и эрозия народной базы: КПВ исторически опиралась на крестьянство, а рост неравенства подрывают эту опору, ставя под сомнение статус партии как защитницы трудящихся.

Итог: угроза не в рынке, а в потере субъектности. Советский сценарий был уникален − элита сознательно отказалась от проекта. Для Китая и Вьетнама такая угроза пока не фатальна: их идеологическая легитимация устойчивее и гибче. Но реальный риск исходит не от рыночных механизмов как таковых, а от эрозии образа партии как авангарда, ведущего к преодолению отчуждения и неравенства. Если СССР пал жертвой идеологической капитуляции перед конвергенцией, то КПК и КПВ сталкиваются с угрозой идеологической эрозии через угрозу перерождения элит в «красных капиталистов». Пока Компартия успешно противостоит этим вызовам. Но вызревает еще одна угроза − не через отказ от марксизма, а через его имитацию и выхолащивание.

Раздел 7. Коммунистическая перспектива в документах компартий Европы и Индии

Каков взгляд на коммунистическую перспективу у европейских и индийских компартий?

Это спектр − от ортодоксальной приверженности марксизму-ленинизму до прагматичного реформизма. Объединяет их одно: коммунизм понимается не как календарный план, а как отдалённый горизонт, достижение которого опосредовано длительными промежуточными этапами.

Португальская компартия (PCP) − одна из самых ортодоксальных в Западной Европе. Программа прямо заявляет: «высшие цели − построение социализма и коммунизма» в Португалии. Текущий этап борьбы − «продвинутая демократия», часть более широкой борьбы за социализм, соответствующая национальным особенностям.

Компартия Греции (KKE) также занимает наиболее последовательную марксистско-ленинскую позицию. Стратегическая цель − «завоевание революционной рабочей власти», прямо определяемой как диктатура пролетариата, для построения социализма как «незрелой фазы коммунистического общества». KKE не отказывается от этого понятия и рассматривает социализм как низшую фазу коммунистической формации.

Компартия Испании (PCE) сосредоточена на «демократическом планировании» как ядре экономических предложений. Исследователи задаются вопросом, в какой степени партия остаётся верной марксистской идеологии и какое общество она проектирует, говоря о социалистическом или коммунистическом будущем. Акцент − на широких «альтернативных движениях» и постепенной трансформации, а не на революционном разрыве.

Партия труда Бельгии (PTB-PVDA) − успешный пример европейских коммунистов, сохранивших марксистскую идентичность и адаптировавших её к современности. Она выступает за «социализм 2.0» и «решительную борьбу за общество без эксплуатации человека человеком». Стратегия − не смена правительства, а строительство «противовеса» через социальные движения и изменение соотношения сил, исходя из того, что капитализм «неизлечимо болен».

Французская компартия (PCF) живёт в состоянии внутренней борьбы за то, какой должна быть коммунистическая перспектива. Официальный курс 38‑го и 39‑го съездов: социализм − необходимая переходная фаза между капитализмом и «полностью развитым коммунистическим обществом», бесклассовым строем, где государство утрачивает репрессивные функции. Руководство критикуют за «электорализм» и размывание классовой идентичности; альтернативная платформа «Коммунистическая стратегия» призывает вернуться к социализму как стратегии разрыва, нацеленной на взятие власти для построения общества, «свободного от господства и эксплуатации», и требует «строгого марксистского анализа современного империализма», без которого «никакая социалистическая перспектива во Франции невозможна». Поиски ФКП − самая содержательная попытка европейских коммунистов дать новый образ коммунизма после 1991 года, и им посвящён отдельный Раздел 8.

Индийские компартии (КПИ и КПИ марксистская) видят в коммунизме также отдалённую цель, путь к которой лежит через строго определённые стадии, обусловленные отсталостью страны.

Коммунистическая партия Индии (CPI) на 25‑м съезде (2025) подтвердила марксистско-ленинскую идентичность, но подчеркнула, что борется за «дело социализма», защищая демократические и светские основы Индии от BJP–RSS; исторически КПИ признавала, что ввиду отсталости страны главная задача − не немедленное строительство социализма, а искоренение остатков колониализма и феодализма, и допускала мирный, парламентский путь.

КПИ (марксистская) − CPI(M) − характеризует нынешний этап как «народно-демократическую революцию»; только после решения её задач (антифеодальных, антиимпериалистических, антимонополистических) возможен переход к социализму под руководством рабочего класса. CPI(M) не намерена копировать ни китайскую, ни кубинскую, ни латиноамериканскую модель и категорически отвергает вооружённую партизанскую борьбу маоистских групп.

Итог: коммунизм как горизонт, а не план. Для всех этих партий характерны признание промежуточных этапов − «продвинутая демократия» (PCP), «социализм как переходная фаза» (PCF), «народно-демократическая революция» (CPI(M)); разброс от верности базовым идеологическим принципам (диктатура пролетариата у KKE) до прагматизма («демократическое планирование» PCE, «социализм 2.0» PTB); отказ от единой модели. Коммунистическая перспектива − не обещание «жизни при коммунизме» для нынешнего поколения, а долгосрочный ориентир, оправдывающий и направляющий текущую борьбу.

Как KKE обосновывает сохранение понятия «диктатура пролетариата» и в чём заключается стратегия «противовеса» бельгийской PTB?

Эти две партии представляют два полюса европейского коммунизма, и их полезно рассмотреть вместе.

KKE: диктатура пролетариата как стратегическая цель. Для греческих коммунистов это не исторический пережиток, а центральный программный пункт, определяющий идентичность партии. Аргументов три. Во-первых, это научный термин, а не лозунг: в программных документах понятие используется как точное определение «завоевания революционной рабочей власти» − власти рабочего класса, а не партии, которая выступает лишь авангардом; цель − не партийная диктатура, а новое государство, где правит рабочий класс. Во-вторых, это необходимое условие социалистического строительства: без политической власти рабочего класса невозможно обобществить средства производства и ликвидировать эксплуатацию. В-третьих, это отказ от классового компромисса: KKE отвергает участие в буржуазных правительствах как инструментах власти капитала − управлять капиталистическим государством нельзя, его нужно разрушить. Сохранение термина − символ разрыва с реформизмом.

PTB-PVDA: стратегия «противовеса». Бельгийская партия отошла от немедленной революционной риторики и на съезде 2021 года определила стратегию «построения противовеса» (contre-pouvoir / tegenmacht). Диагноз: капитализм «неизлечимо болен» − климатический, экономический, социальный кризис системен. Цель − не «взять правительство», а изменить соотношение сил. Урок из опыта греческой «Сиризы» и французских левых усвоен буквально: победа на выборах и министерские портфели не равны реальной власти, которая принадлежит монополиям и финансовой элите; «выиграть правительство − не значит выиграть власть». Метод − построение контрвласти снизу: «пробуждение классового сознания» и «структурирование народа» против атомизации, сеть организаций, профсоюзов и движений, оказывающих постоянное давление на власть. Политика «положительных требований» − доступное здравоохранение, борьба с ростом стоимости жизни, налог на богатых, борьба с коррупцией − строит базу поддержки в рабочем классе, не отпугивая радикальной риторикой. Социализм как конечная цель не отменяется, но рассматривается как горизонт, а не план; гибкость в тактике сочетается с «чётким и принципиальным» сохранением социалистической перспективы.

Таблица 3. Стратегии KKE и PTB—PVDA

Аспект	KKE (Греция)	PTB-PVDA (Бельгия)
Стратегическая цель	Завоевание революционной рабочей власти (диктатура пролетариата)	Построение «противовеса» для изменения соотношения сил
Отношение к государству	Буржуазное государство должно быть разрушено	Государство − арена борьбы, на которую нужно давить
Отношение к выборам	Инструмент агитации, но не путь к власти	Важный легальный инструмент влияния и трибуна
Метод	Революционный разрыв, отказ от компромиссов с системой	Постепенное построение массовой организации, «структурирование народа»
Сроки	Социалистическая революция как непосредственная задача	Социализм как долгосрочный горизонт, фокус на текущих требованиях

Если KKE ставит на чистоту революционной теории и подготовку к решающему моменту, то PTB-PVDA − на гибкую массовую работу и накопление сил, чтобы в момент кризиса иметь организованную базу. Это два разных ответа на один вопрос: как левой партии действовать в современном капиталистическом обществе.

Французская компартия − единственная крупная партия Европы, которая после 1991 года всерьёз попыталась заново описать, что такое коммунизм, а не только как к нему идти. История этой попытки − от бабувистского пафоса 36‑го съезда до электоральной прагматики 40‑го − заслуживает подробного рассказа, потому что она в сжатом виде показывает, что происходит с образом будущего, когда партия борется за выживание в избирательной системе.

2013 год: «общество совершенного равенства»

На 36‑м съезде ФКП (2013) обсуждалось «общество совершенного равенства» и была выдвинута концепция «коммунизма нового поколения». Партия апеллировала к Бабёфу и Руссо − к французской, а не советской революционной традиции. Это был момент, когда партии нужно было заявить о разрыве с «устаревшим» советским наследием; тогда же с партийного билета исчезли серп и молот. Судьба идей 2013 года оказалась сложнее, чем «развитие» или «забвение»: концепция не была отвергнута, но прошла пересборку, в ходе которой пафос «совершенного равенства» уступил место прагматичным, электорально ориентированным формулировкам.

2016 год: «Время общего»

Центральным документом 37‑го съезда (2016) стал текст «Le Temps du commun» («Время общего») с подзаголовком «За коммунизм нового поколения». Ключевой сдвиг − замена понятия «равенство» (égalité) категорией «общее» (le commun). Если в 2013 году партия говорила языком Бабёфа, то к 2016 году акцент сместился на «общие блага» (biens communs) − от образования и здравоохранения до новых технологий и экологии. Молодые активисты увязывали «коммунизм нового поколения» с борьбой против капитализма в сферах новых технологий и экологии − тем, которых в 2013 году не было. Это был шаг к постиндустриальной проблематике, но одновременно отход от радикального эгалитаризма к более широкой и менее конфликтной идее «общего достояния».

Как раскрывалось понятие «общих благ»? Вместо классического противопоставления частной и общественной собственности акцент сместился на защиту и расширение сфер, которые не должны быть товаром: природные ресурсы, знания, информация, цифровые технологии, культурное наследие. «Коммунизм новой генерации» определялся как «непрерывное демократическое движение присвоения гражданами… всего богатства, всех авуаров, всей власти». «Общее» понималось не как данность, а как поле борьбы − территория постоянных «завоеваний»: сделать «общим достоянием всего человечества» то, что капитализм стремится приватизировать; «реапроприация коллективного интеллекта» объявлялась «ставкой и средством современного коммунизма». База борьбы определялась социологически, а не классово: через «99%», противопоставленных «1%» привилегированных; «движение эмансипации» − это «движение огромного большинства в интересах огромного большинства».

Уже на 37‑м съезде звучали скептики. Молодая активистка, подписавшая альтернативный текст, говорила: «Я бы хотела, чтобы мы вернули себе наши символы» − эхо болезненной реакции на отказ от серпа и молота. На партийном форуме отмечали, что в тексте есть «полезное утверждение социализма как проекта общества», но он подан «в одеждах „Франции в общем“ и Левого фронта, как будто всё идёт само собой, без противоречий и политического выбора».

Критика слева: «Инициатива коммунистов»

Организованная критика пришла от ортодоксального крыла − «Инициативы коммунистов» (Initiative communiste, издание Полюса коммунистического возрождения во Франции, PRCF). Сдвиг 2016 года был воспринят как «ликвидация социал-демократического толка». Аргументы критиков выстраиваются в цепочку. Во-первых, размывание классового анализа: общество определяется «на социологической основе, а не на основе классов», что ведёт к отказу от выявления реальных антагонистических противоречий. Во-вторых, бессодержательность самого понятия «commun» − слово используется и как существительное, и как прилагательное, теряя конкретность; «un texte sans consistance», «текст без содержания». В-третьих, отказ от революционной перспективы − «декоммунизация», систематический отказ от марксистско-ленинского наследия: диктатуры пролетариата, опыта СССР, Октября. «Le Temps du commun» в этой оптике − очередной шаг «социал-демократической» и «еврореформистской» эволюции, а «коммунизм нового поколения» − синоним реформистского «перехода» (mutation), уводящего партию от классовой борьбы.

Говорит ли ФКП о классовой борьбе?

Говорит − понятие остаётся в официальном словаре. Проект резолюции к 40‑му съезду призывает «вернуть классовую борьбу в центр левой борьбы»; среди целей − «восстановить классовое сознание» и «историческую социальную базу». Координатор национального исполкома Игорь Замишией характеризует президентские выборы как «момент классовой борьбы»; в официальных материалах встречается и формулировка о необходимости «теоретизировать классовую борьбу» во Франции и мире.

Но суть не в наличии термина, а в том, какой смысл в него вкладывается, − и именно за это ФКП критикуют слева: за революционной риторикой скрывается реформистская практика. Для PRCF это декорация. В тексте с говорящим названием «Как объединить реформистскую „мутацию“ с криками о классовой борьбе − это „фольклор“» содержится ключевой аргумент: руководство использует фразеологию классовой борьбы, чтобы прикрыть давний отказ от революционной теории. Критики напоминают, что ещё в 1976 году, на 22‑м съезде, руководство ФКП отказалось от понятия «диктатура пролетариата», и с тех пор партия движется к реформизму. «Классовая борьба» в исполнении ФКП − ритуальное произнесение слов, за которыми не стоит стратегии разрыва с капитализмом. Расхождение, в сущности, одно: классовая борьба для чего? Для ФКП − рамка для завоевания власти трудящимися через поэтапные «завоевания», социальные движения и электоральные кампании, ведущие к «преодолению капитализма». Для PRCF такая борьба не является подлинно классовой, поскольку не ставит непосредственной целью слом буржуазного государства и установление власти рабочего класса.

2026 год: «коммунизм завоеваний»

Проект основного документа к 40‑му съезду (июль 2026 года), принятый Национальным советом в марте 2026 года, называется «Un communisme de conquêtes» − «Коммунизм завоеваний». Если в 2013 году речь шла об «обществе совершенного равенства» как о цели, то теперь коммунизм определяется через процесс − прежде всего через «завоевание власти для мира труда» (la conquête de pouvoirs pour le monde du travail). Задачи сугубо практичны: «воссоздать сильную социальную базу», «поднять классовое сознание», определить электоральную стратегию к президентским выборам 2027 года. Текст позиционируется как продолжение линии 38‑го и 39‑го съездов, которые «позволили обновить наш проект и уточнить наши предложения». Борьба за конкретные улучшения − зарплаты, общественные услуги, экология − мыслится как способ восстановления классового сознания и создания условий для последующего разрыва с капитализмом.

Соотношение с марксизмом и с образом XXII съезда

Классический марксизм рассматривает коммунизм как снятие частной собственности на средства производства, ведущее к исчезновению классов и отмиранию государства. ФКП в 2016 году сместила акцент с владения на доступ и управление общими благами в рамках существующего общества. Если для Маркса пролетариат − могильщик буржуазии в силу своего положения в производстве, то для ФКП субъектом стали абстрактные «99%», что размывает само понятие классовой борьбы. Споры во ФКП отразили, в сущности, переход от классической марксистской парадигмы, где важны собственность и класс, к постмарксистской и реформистской логике, где центральные категории − «общее», «демократия» и «эмансипация».

С коммунистическими образами и идеями XXII съезда КПСС нынешняя ФКП расходится радикально − и в методе, и в содержании. Программа КПСС была директивным планом («построить к 1980 году»), основанным на вере в научное управление обществом; подход ФКП − перманентный процесс «завоеваний» и «демократического присвоения» без временных рамок. XXII съезд рисовал изобилие и равенство через государственную собственность и планирование; ФКП говорит об «обществе общих благ», «эмансипации», «развитии человеческих способностей», делая упор на экологию и цифровую сферу, а не на валовые показатели. Если программа КПСС была телеологичной − движением к чётко определённой цели, − то «Le Temps du commun» описывает скорее этическую рамку и поле борьбы, чем экономический механизм.

Итог: утопия как «нулевая фаза», а не горизонт

«Коммунизм нового поколения» оказался не новой устойчивой теорией, а переходной рамкой для легитимации трансформации партии. Пафос «совершенного равенства» и отсылки к Бабёфу выполнили свою функцию на этапе, когда партии нужно было заявить о разрыве с советским наследием. Как только задача была решена, акцент сместился на «общее», а затем − на «завоевания». Утопия 2013 года послужила перезапуску партии, но горизонт её нынешней политики − не «общество равных», а борьба за власть и влияние в существующей системе. Для нашей темы это важнейший прецедент: единственная в Европе партия, попытавшаяся дать мировому коммунистическому движению новый образ самого коммунизма, за тринадцать лет отступила к процессуальной формуле, в которой цель не описывается вовсе.

Раздел 9. Образ коммунистического будущего в документах КПРФ

Если XXII съезд КПСС пытался декретировать будущее и нарисовать потребительский портрет коммунизма к 1980 году, то современная Программа КПРФ подтверждает главный вывод нашей дискуссии: ни одна компартия сегодня не формулирует позитивного образа коммунизма, а описывает лишь длительный переходный период. Посмотрим, как положения Программы соотносятся с ключевыми выводами обзора.

Прямое признание краха метода XXII съезда. КПРФ в тексте Программы недвусмысленно дистанцируется от ошибок 1961 года. В разделе «Уроки истории» сказано: «Было допущено необоснованное забегание вперёд, что особенно проявилось в принятой в 1961 году третьей Программе КПСС». Урок усвоен: календарный план и конкретные цифры изобилия больше не используются. В Программе нет ни дат построения коммунизма, ни обещаний «догнать и перегнать Америку по мясу и молоку».

Коммунизм как далёкий горизонт, а не план. Коммунизму в Программе посвящён лишь один абзац в самом конце описания третьего этапа, и описан он сугубо в классических марксистских терминах: «бесклассовая ассоциация, где свободное развитие каждого является условием свободного развития всех», «историческое будущее человечества». Это декларация о намерениях, лишённая конкретики: ни слова о том, как будет распределяться продукт, как будут устроены быт или труд. Программа честно признаёт: коммунизм наступит «по мере развития социализма», то есть в неопределённом будущем. Это ровно та детелеологизация, о которой шла речь выше: коммунизм становится регулятивной идеей, а не чертежом.

«Обновлённый социализм» вместо коммунизма: три этапа. Главной и операциональной целью Программы становится «обновлённый социализм, социализм XXI века», и путь к нему разбит на три этапа − что кардинально отличается от логики XXII съезда. Первый этап − установление «демократической власти трудящихся», национализация природных богатств и стратегических отраслей, возврат к системе Советов (чисто политическая и антиолигархическая задача). Второй − укрепление социалистических форм хозяйства при сохранении многоукладности, использование плановых и рыночных механизмов, рост уровня жизни. Третий − окончательное формирование социалистических отношений, доминирование общественной собственности, наука как производительная сила, «всестороннее развитие личности». Показательно, что даже на третьем этапе речь идёт не о коммунизме, а о развитом социализме. Структурно Программа КПРФ повторяет логику Компартий Китая и Вьетнама − длительный переходный период, − но без их прагматичных экономических рычагов: если Китай легитимировал рынок через «начальную стадию», то КПРФ относится к рыночным механизмам осторожнее, делая упор на государственное планирование и национализацию.

На фоне западных левых и литературных моделей. В отличие от Бадью и Негри, КПРФ абсолютно традиционна для классических подходов Компартий: никакого «множества» или «Исхода», сохранена ленинская модель авангарда («КПРФ − партия трудящихся, действующая на основе демократического централизма»); субъект − рабочий класс и трудовой народ, а не «класс слуг» Дин. В отличие от космокоммунизма Ильенкова или эко-деградации Саито, Программа сугубо «земная» и индустриальная: в ней нет ни экологического переосмысления изобилия, ни космической экспансии; её цель − вернуть Россию в статус промышленной сверхдержавы.

В парадигме литературных моделей коммунизма КПРФ ближе всего к Ефремову (культ науки, всестороннее развитие личности, плановое управление) и ранним Стругацким (социализм как мир труда и творчества). Но в программе КПРФ нет ефремовского «духовного воспитания» и «инферно», нет стругацковской рефлексии о бюрократии, нет предупреждения Лема о «мещанском коммунизме». Современная программа КПРФ — это документ партии, которая борется за восстановление нормальности − социальных гарантий, работы, здравоохранения, − а не за прорыв в посткапиталистическое будущее.

Прагматизм «Программы-минимум». Раздел «Программа-минимум» фактически выполняет функцию того самого «образа будущего». Но это не коммунизм, а программа социально ориентированного и патриотического возрождения: национализация недр, прогрессивная шкала налогообложения, государственное регулирование цен, восстановление бесплатного образования и медицины, жильё и ЖКХ под контроль государства. Это ровно те пункты, которые в нашей дискуссии отнесены к «потребительскому образу 1961 года», но без его утопических обещаний вроде бесплатных бань или отмены подоходного налога − тот минимум, который КПРФ считает реально достижимым в обозримом будущем.

Актуальность Морального кодекса. КПРФ неоднократно подтверждала на политическом уровне действенность Морального кодекса из Третьей программы КПСС для своей работы. Кодекс не возник на пустом месте: он вобрал нравственные максимы, веками формировавшиеся в контексте христианской культуры. Даже будучи атеистическим по форме, по содержанию он во многом воспроизводил привычные для народа нормы − уважение к старшим, заботу о слабых, осуждение стяжательства и распущенности. Исследователи отмечают, что советская власть, по сути, «имплантировала христианскую нравственность, только отвергла Бога», а провозглашаемые на государственном уровне ценности «соответствовали библейским заповедям».

Г.А. Зюганов неоднократно подчёркивал прямую связь Кодекса с христианством: «Мы во многом Моральный кодекс строителя коммунизма списали из Библии»; «Заповеди Иисуса и Моральный кодекс строителя коммунизма − лучшее, что было изобретено человечеством»; советские ценности «продолжали лучшие ценности русского народа, коллективизма, справедливости и уважения к старшим». Выступая на съезде организации «Русский лад» в 2026 году, он включил Кодекс в число ключевых ориентиров партии: «Для достижения победы надо соединить русскую идею, основанную на православной культуре, вере и моральном кодексе строителя коммунизма, советское народовластие и государственный патриотизм».

Кстати, схожую оценку, признающую библейские корни Кодекса, дал президент Владимир Путин: Моральный кодекс строителя коммунизма − «копия Библии: не убий, не укради, не возжелай жены ближнего своего. В Кодексе те же заповеди…»; по его мнению, Кодекс был «квазирелигиозной» основой советской идеологии, и сегодня заменить его призваны традиционные ценности, поскольку «общество распадается без этих ценностей».

В свою очередь, Патриарх Кирилл рассматривает Моральный кодекс КПСС и советский период сквозь призму сохранения христианской нравственной парадигмы: даже коммунистические власти «не посмели взорвать нравственную основу жизни общества», которая в целом оставалась христианской.

Таким образом, и руководство КПРФ, и религиозные деятели сходятся в том, что Моральный кодекс строителя коммунизма стал светской, адаптированной формой христианской этики. Он оказался эффективным инструментом воспитания именно потому, что опирался на глубоко укоренённые в культуре традиционные ценности. Для образа будущего это существенно: единственный элемент Программы 1961 года, который партия унаследовала без оговорок, − не производственный параметр, а нравственный кодекс.

Итог: «честное оправдание длительности». Программа КПРФ подтверждает главный вывод обзора: эпоха конкретных планов построения коммунизма закончилась. Партия сделала ставку на реализм: она признаёт, что капитализм в России привёл к катастрофе, и предлагает поэтапный выход из неё через социализм. Коммунизм в этом документе − не цель, к которой ведут дороги, а далёкий философский горизонт, к которому социализм будет подводить человечество по мере своего развития. Это лишает Программу «утопического задора» XXII съезда, но одновременно делает её прагматичной и соответствующей современным левым трендам: отказ от календарных сроков, акцент на текущих требованиях и социальных гарантиях.

ЧАСТЬ IV. ОБРАЗ КОММУНИСТИЧЕСКОГО БУДУЩЕГО В ЛИТЕРАТУРЕ

Можно ли каталогизировать образ коммунистического будущего?

Можно ли составить каталог черт коммунистического будущего по произведениям писателей-фантастов? Вопрос кажется простым, но ответ требует оговорки: такой каталог будет не столько «списком признаков коммунизма», сколько картой художественных гипотез о том, как может выглядеть общество, преодолевшее капитализм. Фантасты редко описывают «коммунизм» в терминах партийных программ напрямую; они создают мысленные эксперименты, в которых проверяют отдельные марксистские предпосылки на прочность.

Программа XXII съезда КПСС задала матрицу образа будущего: отмирание государства, труд как потребность, «новый человек», материальное изобилие, общее благо как норма. Это была попытка перевести марксистскую теорию в календарный план. Однако у знаменитых фантастов − Ивана Ефремова, братьев Стругацких, Станислава Лема, Лю Цысиня – можно найти не просто иллюстрации к образам коммунистического, социалистического будущего. Они в своих произведениях фактически проверяли его на прочность, помещая в условия, которых теоретические разработки образа коммунистического будущего даже не предвидели: космическую экспансию, столкновение цивилизаций, экзистенциальные угрозы, духовное вырождение в условиях изобилия.

10.1. Модели коммунистического будущего

Ефремов: «Великое Кольцо» и воспитание нового человека

Иван Ефремов строит наиболее «парадный» и близкий к советской Программе XXII съезда КПСС образ. В «Туманности Андромеды» (1957) коммунизм − планетарная федерация, где государство уже отмерло, а управление осуществляется через координацию Академий и Советов. Глобальные вопросы решаются всеобщим голосованием с помощью электронных средств. Уровень образования и ответственности землян таков, что каждого считают экспертом по общим вопросам жизни планеты.

Труда как проблемы у Ефремова нет − нет и «тунеядства». Люди работают не из принуждения, а из интереса и чувства долга. Физический труд максимально автоматизирован, но не исчез − он романтизирован (работа на «биологических станциях»). Астроном пишет симфонии, археолог занимается акробатикой − прямая иллюстрация марксова идеала всесторонне развитой личности. Ключевая черта «нового человека» − не просто образованность, а эмоциональная и психологическая гигиена. Герои Ефремова проходят «спираль развития», учатся управлять страстями и инстинктами. Эмоциональный контроль здесь − не «казарменный коммунизм», а аристократизм духа, позволяющий человеку быть творцом, а не объектом своих страстей: марксистский идеал, достигнутый не через отмену чувств, а через овладение ими.

«Великое Кольцо» − не просто сеть связи, а метафора прозрачности и братства цивилизаций. Ефремов строил его как полемический ответ западной фантастике, проникнутой мотивами гибели человечества в борьбе миров. Если у западных авторов космос − арена конфликтов, то у Ефремова − пространство для братства и обмена знаниями. Именно эта предпосылка станет спустя несколько десятилетий главной мишенью у знаменитого китайского фантаста Лю Цысиня.

Ключ к пониманию ефремовского проекта − «Лезвие бритвы» (1963). Этот роман, который сам Ефремов ценил «выше всех своих», но который был официально осуждаем за «пропаганду идеализма и мистики». Здесь Ефремов формулирует то, чего нет у других авторов: коммунизм невозможен без «опорного столба духовного воспитания», без работы человека над собой, без развития скрытых возможностей психики и «духовного могущества». Ефремовская утопия вбирает «самые разные идейные и духовные традиции: от социалистов-утопистов до Н. Рериха», включая буддийские психотехники и санскрит как «первый мировой язык». Если изобилие не сопровождается сознательным самовоспитанием, коммунизм останется внешним, «мещанским» фасадом. «Лезвие бритвы» − недостающее звено: коммунизм как постоянная работа человека над собой, без которой любые внешние достижения обречены.

Обратная сторона этой мысли − «инферно» «Часа Быка» (1968). Планета Торманс − не просто «плохое общество», а мысленный эксперимент: что произойдёт, если техническая цивилизация достигнет высокого уровня производства, но сохранит и даже углубит отношения господства и эксплуатации. Торманс − марксово отчуждение во всех четырёх измерениях. Производство огромно, но продукт присваивается кастами «высших»: рабочий создаёт богатство, которое противостоит ему как чуждая сила. Труд − не творчество, а принудительная функция, прямая противоположность ефремовскому идеалу «труда как потребности». Жизнь сведена к биологическому выживанию и потреблению: технический прогресс без «нового человека» ведёт не к освобождению, а к деградации. Кастовая система − апофеоз отчуждения человека от человека: даже любовь и дружба деформированы иерархией. Ключевое отличие от Маркса в том, что на Тормансе частная собственность сохраняется в форме кастовой монополии, а технологическое изобилие лишь усиливает отчуждение. «Инферно» − не «отсталость», а извращённая современность, где капиталистическая логика доведена до предела и лишена даже видимости свободы. При этом «инферно» у Ефремова − не только негативный пример, но и важнейший элемент воспитательной системы будущего: в коммунистическом обществе Земли знание о том, как технологическое изобилие без «нового человека» ведёт в рабство, становится частью образования. Коммунизм требует постоянной бдительности и работы над собой, иначе он выродится.

Стругацкие: эволюция от утопии к критическому анализу

Братья Стругацкие исследовали коммунистическое будущее не как готовый идеал, а как сложный, развивающийся организм. Их произведения − не просто описание «светлого завтра», а анализ его внутренних проблем, эволюции и философских оснований.

Мир Полудня: утопия как отправная точка. Этот цикл − самый известный и прямой «ответ» на вопрос о коммунистическом будущем. Действие происходит в XXII веке, где человечество уже построило развитое коммунистическое общество. Программное произведение цикла − «Полдень, XXII век» (1962): коммунистическое будущее «без лозунгов и политики». Земляне решили проблему нехватки ресурсов, избавились от изнурительного труда ради хлеба насущного, отказались от денег и рыночных отношений. Но это не статичная утопия − мир Полудня «полон проблем и конфликтов»; главная ценность здесь − человек и его развитие, а труд воспринимается как естественная потребность. «Стажёры» (1962) показывают «будни» этого мира − людей, которые «горят своим делом и искренне не понимают тех, кто работает из-под палки»: взгляд на коммунизм изнутри, через мотивацию и отношение к труду. «Понедельник начинается в субботу» (1965) − сатирическая сказка, в которой исследователи видят метафору перехода к коммунизму: коллектив учёных-магов, для которых работа − основная цель и смысл жизни; образ труда-творчества, где люди работают не ради прибыли, а ради любопытства.

Проверка утопии на прочность. В «Трудно быть богом» (1964) коммунистическая Земля выступает наблюдателем и «прогрессором» по отношению к отсталым мирам. Повесть ставит этические вопросы о допустимости вмешательства в чужую историю. Ключевая коммунистическая черта здесь − не изобилие, а ответственность за историю. Прогрессоры не «экспортируют революцию», а пытаются минимизировать страдания: этика «не навреди», а не «построим коммунизм к сроку». Главный герой Румата терпит крах − его вмешательство не меняет ход истории, а лишь усугубляет трагедию. «Хищные вещи века» (1965) − ключевое произведение для нашей темы. Действие происходит в мире, где «по уровню материального достатка… практически коммунизм», но «по уровню сознания населения − обычное буржуазное мещанское общество». Общество всеобщего благополучия столкнулось с духовной пустотой − прямое предупреждение о том, что материальное изобилие само по себе не создаёт гармоничного человека. В «Обитаемом острове» (1969) Максим, «воспитанный в коммунистическом обществе», попадает на планету с жестокой диктатурой и пытается изменить мир, руководствуясь своими идеалами: роман о столкновении коммунистической этики с реальностью.

Закат утопии. Поздние произведения знаменуют разочарование в возможности построить идеальное общество и переход к критическому анализу. «Град обреченный» (написан в 1972 году, опубликован в 1988–1989) − центральное произведение для понимания эволюции их взглядов: «роман о крахе всех иллюзий», в том числе коммунистических. На месте утопии оказывается модель общества, искусственно лишённого «ресурсов целеполагания» − размышление о том, что происходит с идеей, когда она сталкивается с бессмысленностью или бюрократическим выхолащиванием. В «Жуке в муравейнике» (1979) и «Волнах гасят ветер» (1985) мир Полудня перестаёт быть миром «должного» и становится «одним из возможных миров»; фокус смещается с общественного устройства на поведение и выбор отдельного человека внутри системы.

Обживание будущего. Стругацкие дегероизируют коммунизм. Звездолётчики расхаживают по кораблю в домашних халатах, едят бульон с вермишелью и гречневую кашу. Это не приземление идеала, а его высшая проверка: коммунизм состоялся, если стал нормальной жизнью, а не только героическим порывом.

Лем: «мещанский коммунизм» как предупреждение

Особое место в фантастическом визионерстве коммунистического будущего занимает польский писатель Станислав Лем. В «Возвращении со звёзд» (1961) он изображает общество, которое точнее всего описывается формулой «коммунизм мещан» или «гуляш-коммунизм». Сам писатель прямо говорил, что хотел показать будущее, «которого нужно остерегаться»: мир, достигший высокого уровня жизни, но пошедший «не по пути творческих идей коммунизма, а по пути победы мещанских представлений о счастье».

В романе реализована внешняя, материальная программа коммунизма: почти нет денег, всё производится роботами, нет государств и войн, базовые блага доступны всем. Но у этого благополучия есть обратная сторона. Ключевой инструмент − бетризация, прививка, которая с младенчества подавляет агрессию и страх. Общество избавляется не только от насилия, но и от всего, что с ним связано: риска, героизма, способности к самопожертвованию и творческого поиска. Люди «преуспели в стремлении сделать мир безопасным, но расплатились утратой творчества (все задачи решают роботы), героизма (в нём нет надобности) и вообще сильных благородных чувств». Это и есть «коммунизм мещан»: сытость, безопасность и комфорт без духовного напряжения и великих целей. «Мир без риска − это мир без страха, но и без смелости». Возникает мир, где «пышное великолепие архитектуры… не соответствует его обитателям», населённый «ничтожными, маленькими людьми».

Лю Цысинь: «Тёмный лес» как проверка на несовместимость

Трилогия Лю Цысиня «Воспоминания о прошлом Земли» − «Задача трёх тел» (2006), «Тёмный лес» (2008), «Вечная жизнь Смерти» (2010) − прямая инверсия советского образа будущего. Коммунизма в программном смысле здесь нет: описано среднезажиточное китайское социалистическое общество в хищном капиталистическом окружении, и планета Земля, атакованная агрессивными инопланетянами из ресурсно недостаточного Трисоляриса. В романе проведена экстремальная проверка выживаемости предпосылок социалистического и коммунистического общества в агрессивном окружении.

Вместо «Великого Кольца» − «тёмный лес» и «цепная реакция подозрения»: мир, где недоверие является рациональной стратегией выживания, и идея «общего блага» человечества рушится перед лицом космической угрозы. Вместо отмирания государства − «планетарная диктатура»: в ответ на угрозу человечество, и капиталистическое, и китайское социалистическое, создаёт жёстко иерархические структуры (План Стены, Планетарный Совет) − не отмирание государства, а его гипертрофия ради выживания. «Новый человек» становится проблемой: герои вынуждены идти на нечеловеческие жертвы − отказ от эмоций, «усыпление» морали. Лю Цысинь показывает, что перед лицом экзистенциальной угрозы коммунистический гуманизм может оказаться нежизнеспособным.

10.2. Партийная работа и политический субъект

Чжан Бэйхай: политрук в космосе

В «Тёмном лесе» Лю Цысинь подробно описывает партийно-политическую работу в космических войсках Народно-освободительной армии Китая. Чжан Бэйхай − политический комиссар (政委) космических войск. Он анализирует идеологическое состояние войск и докладывает командующему, что в них распространяется пораженчество (失败主义) − от отношения к службе как к «обычной профессии» до «технократического фетишизма» и «потери веры в достоинство военного». Он ведёт борьбу за линию, настаивая, что «политическая работа − это самый важный вопрос»: через четыреста лет Земле будут нужнее политические кадры (政工干部), потому что технологии разовьются, а «политическое мышление всегда будет самым важным», − и потому добровольно уходит в гибернацию. Когда его будят через двести лет, его назначают на корабль не как лучшего пилота, а чтобы провести политическую проверку на предмет «пораженческих» мысленных печатей: через двести лет отражения атаки завоевателей всё ещё «красное важнее профессионального, надёжность важнее таланта».

Писатель выводит необходимость сохранения руководящего идеологического субъекта в коммунистическом будущем. Эта мысль не обесценена даже тем, что Чжан угоняет космический корабль «Естественный отбор» ради ложно понятой идеи спасения человечества. Парадокс Чжан Бэйхая в том, что он использует функцию политрука для выполнения задачи, противоположной официальной идеологии. Он публично клеймит «пораженчество» и «капитулянтство», а сам является убеждённым «пораженцем» и «беглецом». Его «измена» − не отказ от руководящей идеологической роли, а её переопределение: он решает, что истинное «спасение человечества» состоит не в победе над Трисолярисом (что невозможно), а в выводе части цивилизации за пределы досягаемости − в создании «звёздного человечества». Угон корабля − не «преступление, которое случайно привело к хорошему результату», а акт идеологического субъекта, который берёт на себя право определить, в чём состоит благо целого, когда официальные институты этого блага обеспечить не могут.

Контраст с Ефремовым: две модели легитимности

Контраст между образами в произведениях у Ефремова и Лю Цысиня лежит не в плоскости «хороший/плохой руководитель», а в принципиально разных моделях легитимности идеологического субъекта. У Ефремова руководящий субъект − Академии, Советы − действует внутри процедур и через процедуры. Его власть основана на знании и согласии; Академии лишь снабжают информацией и дают рекомендации, решения принимаются через процедуры, в которых каждый гражданин участвует как равный. Идеологический субъект здесь растворён в коллективном разуме и не персонифицирован. У Лю Цысиня политработник действует вне процедур и против них. Его «правота» основана на единоличном обладании истиной, которую остальные не способны вместить. Он не пытается убедить человечество − он убивает тех, кого считает «пораженцами», а затем угоняет корабль. Он действует как суверен, а не как функционер: единолично решает, что есть благо целого, и реализует это вне всяких процедур. Ефремов рисует утопию процедуры: общество настолько развито, что руководящая функция не требует насилия над процедурой. Лю Цысинь рисует трагедию процедуры: в экзистенциальном кризисе процедуры оказываются слишком медленными и близорукими, и спасение приходит от того, кто преступает их именем высшей необходимости.

Таблица 4. Модели легитимности идеологического субъекта: Ефремов и Лю Цысинь

Критерий	Ефремов	Лю Цысинь
Кто принимает решения	Академии, Советы, всеобщее голосование	Единолично Чжан Бэйхай
На чём основан авторитет	Знание + добровольное признание + процедура	Личная убеждённость + обладание «скрытой истиной»
Легитимность	Процедурная, коллективная	Внепроцедурная, «пророческая»
Цена правильного решения	Нет «преступления»; трагедии − часть поиска	«Преступление» как условие спасения
Модель субъекта	Растворён в коллективе	Персонифицирован в «милитанте»

Связь с историей СССР: процедурный оптимизм и его крах

Модель Ефремова − идеал, который советская система провозглашала, но не смогла институционализировать. Процедурный оптимизм Ефремова предполагал граждан, способных к рациональному самоуправлению. В реальности советская система к 1970‑м годам всё больше полагалась не на воспитание «нового человека», а на идеологический контроль и бюрократическую стабильность. Крах СССР был крахом уставшего идеологического субъекта. Как формулирует Кургинян: «Идеократия не имеет права уставать. Уставая, она, и именно она, заболевает наиболее тяжело». Болезнь принимает формы мещанства, стяжательства, готовности служить чужим интересам − эрозии идеологического субъекта изнутри.

Чжан Бэйхай − противоположность «уставшему» субъекту. Он не устал. Он гиперактивен, и именно это делает его опасным: он берёт на себя функцию, которую в модели Ефремова выполняет коллектив, и реализует её вне всякой процедуры.

10.3. Космическая социология «Тёмного леса»

Две аксиомы и два механизма

Лю Цысинь строит свою «космическую социологию» на строгом фундаменте.

Аксиома первая: выживание является основной потребностью цивилизации.

Аксиома вторая: цивилизация непрерывно растёт и расширяется, но объём вещества во Вселенной остаётся неизменным. Из этих аксиом выводятся два механизма.

Первый − цепочка подозрений: «На Земле мы с ними не сталкиваемся. Мы все люди, наши культуры схожи, мы живём на одной планете, настолько близко друг к другу, что цепочка подозрений растёт до первого или второго уровня, а потом обрывается из-за обмена информацией. Но в космосе возможны очень длинные цепочки подозрений. Нечто наподобие битвы Тьмы разразится прежде, чем стороны убедят друг друга в самых лучших намерениях».

Второй − технологический взрыв: «Человеческой цивилизации пять тысяч лет, а жизни на Земле − несколько миллиардов. Но современную технологию создали за триста лет. В масштабе Вселенной это не развитие − это взрыв! Это бомба, заложенная в каждой цивилизации. <…> Я слабее тебя, но как только получу сообщение, между нами протянется цепочка подозрений. Если в какой-то момент у меня произойдёт технологический взрыв, я стану сильнее тебя. <…> Следовательно, даже если я новорождённая или развивающаяся цивилизация, я для тебя опасен».

Отсюда главный вывод: «Вселенная − это тёмный лес. Каждая цивилизация − вооружённый до зубов охотник, призраком скользящий между деревьев, незаметно отводящий в сторону ветви и старающийся ступать бесшумно. Он даже дышит через раз».

И практический: «Когда цивилизация достигает определённого технологического уровня, нападение проще и дешевле, чем разведка».

Соотношение с социологическими и политологическими теориями

Наиболее прямая параллель − с наступательным реализмом Джона Миршаймера («Трагедия политики великих держав», 2001). Исследователи прямо называют одну из глав книги о трилогии «Вселенная Миршаймера − это Тёмный лес». Сходство фундаментально: анархия (в космосе, как и в мире государств, нет «мирового правительства»), стремление к выживанию (параллель первой аксиоме), неизбежность трагедии (в анархической системе великие державы вынуждены наращивать мощь и стремиться к гегемонии; «Тёмный лес» переводит эту логику в космический масштаб). Ключевое отличие: Миршаймер оставляет пространство для дипломатии, балансирования и сдерживания, «Тёмный лес» исключает возможность диалога из-за «цепочки подозрений» и непредсказуемости «технологического взрыва».

Дилемма безопасности доведена здесь до абсолютного предела. В классической формулировке Джона Герца (1950) действия государства по обеспечению безопасности воспринимаются другими как угроза, что запускает спираль недоверия. В «Тёмном лесу» эта логика фатальна: доказать мирные намерения невозможно из-за межзвёздных расстояний и «цепочки подозрений», а упреждающий удар становится единственной рациональной стратегией, поскольку цена ошибки − собственное уничтожение.

«Тёмный лес» часто сравнивают с «естественным состоянием» Томаса Гоббса − «войной всех против всех». Но различие фундаментально: у Гоббса естественное состояние преодолимо − люди заключают общественный договор и создают государство, Левиафана. В «Тёмном лесу» выхода через договор нет: любая попытка коммуникации лишь ускоряет гибель. Это гоббсовская анархия, из которой принципиально изгнан Левиафан.

Формально «Тёмный лес» можно описать как игру с неполной информацией, где рациональные игроки выбирают стратегии, ведущие к равновесию Нэша; стратегия «напасть первым» или «скрываться» при определённых параметрах действительно доминирует. Но современные игровые модели показывают, что это не единственно возможное равновесие: при определённых условиях − риск возмездия, возможность коммуникации, выгоды от сотрудничества − сдерживание или даже контакт могут стать рациональными стратегиями.

Критика «Тёмного леса»

«Теория лагерного костра» (Campfire Theory) предлагает зеркальную логику. В финале трилогии человечество, осознав ужас «Тёмного леса», гасит свой «костёр» − прекращает вещание в космос и затаивается. Сторонники «теории костра» переворачивают образ: костёр − не приманка для хищника, а сигнал для друзей; в условиях неопределённости демонстрация мирных намерений и открытость к контакту могут быть эволюционно выгодной стратегией.

«Адаптивная теория равновесия» (Adaptive Equilibrium Theory) − наиболее развёрнутая академическая альтернатива. Её автор, Кван Хон Тан, указывает на фундаментальные пороки гипотезы Лю Цысиня: технологический детерминизм, допущение статического равновесия и чрезмерно упрощённую модель конкуренции за ресурсы. Галактические цивилизации, согласно этой теории, существуют не в бинарном мире «убей или будь убит», а в динамическом многомерном пространстве стратегий; Вселенная − не «однородно враждебный тёмный лес», а сложная экосистема, где стратегическая адаптация и занятие разных ниш могут обеспечивать мирное сосуществование.

Оспаривается и «дешевизна» первого удара: она верна лишь при крайне специфических допущениях. Логика упреждающего удара перестаёт быть стабильной, как только учитываются риск возмездия (аналог ядерного сдерживания), обнаружимость атаки (запуск релятивистского снаряда может демаскировать агрессора) и возможность контакта или игнорирования. Главный итог критики: «Тёмный лес» − не универсальный закон космоса, а возможный, но не единственный сценарий, работающий при очень узком наборе допущений.

10.4. Столкновение моделей

Триада Ефремов − Стругацкие − Лю Цысинь выстраивается как последовательность испытаний.

Ефремов показывает образец: как выглядит коммунистическое общество, которое осознало свой долг и реализует его; его герои − гармонично развитые творцы, а космос − пространство для братства.

Стругацкие проверяют прочность: выдерживает ли коммунизм испытание обыденностью и моральной сложностью, когда героика становится повседневностью; их путь − от создания вдохновляющего образа к его критическому осмыслению, ранние книги отвечали на вопрос «каким может быть коммунизм?», поздние − «что может пойти не так и что значит быть человеком в этом мире?».

Лю Цысинь проверяет на несовместимость: выживет ли коммунистический проект (в конкретном случае китайское среднезажиточное социалистическое общество и человечество) в условиях структурно враждебной среды.

«Тёмный лес» сталкивается с триадой не как с очередной фантастической декорацией, а как с проверкой на несовместимость: каждая из моделей предполагает определённый тип космической среды, и Лю Цысинь последовательно разрушает эти предпосылки. «Тёмный лес» − прямая инверсия ефремовской утопии. Если у Ефремова сигнал в космос − акт братства, то у Лю Цысиня − акт самоубийства. Если у Ефремова цивилизации объединяются в Кольцо, то у Лю Цысиня они прячутся друг от друга, а обнаружение ведёт к упреждающему удару. «Великое Кольцо» в «Тёмном лесу» было бы мгновенно уничтожено. Прогрессорство Стругацких − проблема ограниченного гуманистического вмешательства в дела других миров − в «Тёмном лесу» аннулируется как дилемма: если Вселенная − «тёмный лес», то любое вмешательство, даже гуманистическое, будет воспринято как угроза и приведёт к эскалации. Прогрессор в мире Лю Цысиня − не трагический герой, а глупец, который своим «добром» выдаёт свою цивилизацию и обрекает её на уничтожение. Итак, ефремовское братство требует открытости − «Тёмный лес» делает открытость приговором; стругацкое вмешательство требует возможности изменения − «Тёмный лес» делает любое изменение лишь поводом для упреждающего удара; коммунистическая этика − доверие, солидарность, самопожертвование − в «Тёмном лесу» самоубийственна.

Лем занимает в этой картине особое место: он не описывает враждебную внешнюю среду, как Лю Цысинь, а показывает внутреннюю деградацию. Если у Ефремова изобилие сопровождается духовным ростом, у Стругацких − творческим трудом, то у Лема оно ведёт к вырождению в «мещанский коммунизм». Это предупреждение о том, что сытость и безопасность, доведённые до предела, могут превратить человека в «мещанина», довольного своим комфортом и неспособного ни на риск, ни на творчество, ни на подвиг.

«Тёмный лес» − приговор или частный случай?

«Тёмный лес» не является окончательным приговором выживаемости коммунистического/социалистического проекта в масштабах Вселенной. Скорее, он описывает частный случай − мир, в котором коммунизм не победил даже на Земле, и эта земная ситуация экстраполируется на космос и на возможный конфликт планетарных цивилизаций в борьбе за ограниченные ресурсы.

Модель Лю Цысиня работает при трёх жёстких условиях. Первое − абсолютная непрозрачность намерений: «цепочка подозрений» исключает возможность доказать мирные намерения; общественный договор невозможен. Второе − дефицит как константа: ресурсы ограничены, и это не преодолевается социальной революцией − прямое отрицание марксовой предпосылки о преодолимости дефицита. Третье − технологический взрыв как непредсказуемая угроза: любая цивилизация может внезапно стать смертельно опасной, что делает упреждающий удар «рациональным». Все три допущения описывают не коммунистическое общество, а мир, в котором коммунистические отношения − доверие, солидарность, прозрачность − не установлены даже между людьми на всей Земле, лишь частично в социалистическом Китае. Это мир капиталистической или докапиталистической анархии, спроецированный на космос.

Если переформулировать модель в марксистских терминах, она описывает внешнюю среду, воспроизводящую логику капиталистической конкуренции в космическом масштабе: анархия − отсутствие мирового правительства или его космического аналога; стремление к выживанию − аналог «накопления ради накопления»; упреждающий удар − дилемма безопасности, доведённая до предела. Это означает, что «Тёмный лес» − не «приговор коммунизму», а описание среды, в которой коммунистическая цивилизация должна выжить. Если коммунизм победил на Земле, но космос остаётся «тёмным лесом», коммунистическое общество сталкивается с проблемой, которую Маркс не рассматривал: как сохранить коммунистические ценности перед лицом внешней угрозы, не воспроизводя логику врага? Может ли коммунистическая цивилизация найти стратегию выживания, которая не превращает её в ещё одного «охотника», убивающего обнаруженного конкурента-цивилизацию ради собственного выживания? Это вопрос без ответа.

Связь с идеями XXII съезда КПСС здесь прямая. Программа 1961 года обещала коммунизм «в основном» к 1980 году в одной стране, окружённой капиталистическим миром; это была стратегия изоляции и внутреннего строительства. «Тёмный лес» − космический аналог той же ситуации: коммунистическая цивилизация окружена враждебной средой, и вопрос не в том, может ли она построить коммунизм внутри, а в том, сможет ли она выжить снаружи. XXII съезд не ставил этот вопрос, потому что мыслил планетарно. Лю Цысинь ставит его, потому что мыслит космически. Но ответ не предрешён: «Тёмный лес» − не закон природы, а один из возможных сценариев.

Образ коммунистического будущего, впервые сформулированный на XXII съезде как календарный план, проходит в литературе четыре стадии: реализации (Ефремов − как выглядит общество, осознавшее свой долг), обживания (Стругацкие − выдерживает ли коммунизм испытание обыденностью), предупреждения о деградации (Лем − что происходит, когда изобилие не сопровождается духовным ростом) и проверки на прочность (Лю Цысинь − выживет ли он в структурно враждебной среде). У каждой модели своя главная угроза: отсутствие воспитания и «инферно» у Ефремова, бюрократизация и утрата смысла у Стругацких, изобилие без риска и мещанство у Лема, внешняя враждебность космоса у Лю Цысиня.

«Тёмный лес» описывает не мир, в котором мы обязаны жить, а мир, каким он станет, если мы сами выберем паранойю единственной логикой выживания. Коммунистический проект может либо принять эти допущения − и тогда он обречён на логику «упреждающего удара», − либо оспорить их, и тогда он должен найти способ трансформировать саму среду, а не приспосабливаться к ней. Ответ на вопрос о будущем − не в отрицании «Тёмного леса», а в работе по изменению самой среды. Это и есть задача, если коммунизм хочет быть не утопией, а стратегией.

Таблица 5. Черты образа XXII съезда в литературных моделях

Черта из XXII съезда	Ефремов	Стругацкие	Лем	Лю Цысинь
Отмирание государства	Да, координация Советов	Нет, «мягкая» бюрократия	Да, но ценой духовной деградации	Нет, гипертрофия ради выживания
Труд как потребность	Да, через интерес и долг	Да, как творчество	Нет, роботы решают все задачи	Нет, как дисциплина выживания
Новый человек	Гармоничный, с эмоциональным контролем	Ответственный, рефлексирующий	Деградировавший через бетризацию	«Сломленный» необходимостью
Изобилие	Да, но не цель	Да, фон	Да, но ведёт к мещанству	Нет, ресурсы ограничены
Общее благо	«Великое Кольцо» коммунистических цивилизаций	Этика прогрессорства	Безопасность без героизма	«Тёмный лес» (недоверие)

ЧАСТЬ V. ЧТО ДОСТИГНУТО, ЧТО ОСТАЛОСЬ ОТ МАРКСА И ЕСТЬ ЛИ У КОГО-НИБУДЬ ОБРАЗ БУДУЩЕГО: ОБОБЩЕНИЯ

Обобщение опирается на материал тематических разделов (Части I–IV).

Раздел 11. Что из потребительского образа 1980 года реализовано сегодня в передовых странах

Если отвлечься от проблем голодного послевоенного общества 1961 года и спросить, какие социальные параметры «потребительского коммунизма» сегодня близки к достижению, ответ окажется неожиданно щедрым − и неожиданно скромным одновременно. Человечество подошло к реализации многих параметров очень близко, но делает это фрагментарно, в совершенно иных экономических условиях и без какой-либо коммунистической телеологии. Ни одна страна не построила «потребительский коммунизм» целиком; отдельные его элементы стали реальностью в разных частях мира.

Самый близкий к реализации пункт − бесплатная медицина: по данным на 2025 год, около 78 стран обеспечивают ту или иную форму бесплатного или всеобщего здравоохранения (Канада, Бразилия, Великобритания, Куба, Тайвань, чья система часто признаётся одной из лучших в мире).

Бесплатное школьное питание действует как минимум в 107 странах; в Индии программа охватывает 125 млн детей, в Финляндии и Швеции бесплатные школьные обеды − норма на протяжении десятилетий.

Бесплатный общественный транспорт введён на уровне отдельных городов и целых стран: с 2020 года − весь транспорт Люксембурга, с 2013 года − Таллин для жителей города, в 2025 году присоединился Белград, подобные меры вводятся в городах Германии и Франции.

35‑часовая неделя − законодательная норма во Франции с 2000 года; в Нидерландах, Армении, Азербайджане фактическая рабочая неделя составляет 31–35 часов.

Продолжительность жизни в Японии, Швейцарии, Австралии, Сингапуре превышает 84–85 лет.

Другие параметры достигнуты лишь частично или в специфических условиях.

Отмена подоходного налога существует − но, как правило, не за счёт развитой социальной системы, а благодаря иным источникам дохода: страны Персидского залива, Бруней, Багамы; там, где социальная политика сильна (Скандинавия), подоходный налог остаётся ключевым источником её финансирования.

Бесплатные коммунальные услуги встречаются точечно: в Туркменистане с 1993 года гражданам длительное время бесплатно предоставлялись электроэнергия, газ и вода (позже система изменена), в Катаре граждане не платят за электричество и воду для жилых домов.

Далёкой перспективой остаются бесплатное жильё для всех (существуют программы для отдельных категорий, но как массовая политика это не реализовано нигде).

Преодоление различий между городом и деревней (по данным ООН на 2025 год, 45% населения Земли живёт в городах, 36% − в малых городах, 19% − в сельской местности, и доступ к услугам, образованию и работе на селе значительно ниже) и всеобщее изобилие (уровень потребления в развитых странах очень высок, но глобальное неравенство и экологические ограничения делают «изобилие» в смысле 1961 года недостижимым).

Таблица 6. Потребительские параметры Программы КПСС 1961 года и их статус в современных передовых странах

Параметр образа 1980 года	Статус сегодня	Где и в какой форме	Оговорки
Бесплатные и общедоступные медицина и образование	Реализовано в основном	Всеобщее здравоохранение ~78 стран (Великобритания, Канада, Скандинавия, Куба, Тайвань и др.); бесплатное школьное и во многих странах высшее образование	США − единственная развитая страна без всеобщего доступа; системы − результат политической борьбы и находятся под постоянным давлением
Увеличение продолжительности жизни	Реализовано	Япония, Швейцария, Австралия, Сингапур − свыше 84–85 лет	Целевого значения в Программе не было; рост обеспечен медициной и уровнем жизни, а не сменой строя
Сокращение рабочей недели до 35 часов	Реализовано в ряде стран	Франция (законодательно с 2000 года); Нидерланды, Армения, Азербайджан − фактически 31–35 часов	В большинстве стран норма 40 часов; дальнейшее сокращение дискутируется (четырёхдневка)
Бесплатное питание в общественных столовых	Реализовано частично − в форме школьного питания	Не менее 107 стран; Индия − 125 млн детей; Финляндия, Швеция − десятилетиями	Всеобщего бесплатного общественного питания для взрослых нет нигде
Бесплатный общественный транспорт	Реализовано локально	Люксембург (вся страна, с 2020 года); Таллин (с 2013 года); Белград (с 2025 года); отдельные города Германии, Франции	Единичные решения на уровне городов и малых стран; не массовая норма
Отмена подоходного налога	Реализовано в специфических условиях	ОАЭ, Катар, Кувейт, Бахрейн, Бруней, Багамы	За счёт сырьевой ренты или офшорного статуса, а не развитой социальной системы
Бесплатные коммунальные услуги	Реализовано точечно	Туркменистан (1993 − 2010‑е гг.), Катар (электричество и вода для граждан)	Сырьевая рента; в передовых странах отсутствует
Общественные фонды потребления − половина реальных доходов	Реализовано частично в иной форме	Скандинавская модель: социальные трансферты и бесплатные услуги − значимая, но не половинная доля благосостояния	Сопоставимый по замыслу современный концепт − всеобщие базовые услуги (UBS)
Бесплатное жильё: не менее 20 кв. м на человека и отдельная квартира каждой семье	Норма площади достигнута, бесплатность – нет	Обеспеченность жильём в развитых странах 35–60 кв. м на человека; социальное жильё (Вена, Нидерланды, Сингапур) − для части населения	Недоступность жилья − одна из острейших проблем передовых стран; бесплатного жилья для всех нет нигде
Изобилие материальных благ, самый высокий в мире уровень жизни	Достигнуто для верхней части населения передовых стран	Уровень потребления многократно выше советского 1961 года	Глобальное неравенство и экологические пределы делают всеобщее изобилие недостижимым
Рост реальных доходов в 3,5 раза, национального дохода в 5 раз (за 20 лет)	Как темп − не достигнуто ни в одной передовой стране	Такие темпы показывали только догоняющие экономики (Китай, Вьетнам, ранее Япония, Корея)	Для передовых стран характерен медленный рост при высоком базовом уровне
Исчезновение тяжёлого физического труда	Реализовано в основном	Автоматизация, роботизация, вынос производств в третьи страны	Тяжёлый труд перемещён на периферию мировой экономики и в сферу низкооплачиваемых услуг («служивый класс» Дин)
Освобождение женщин от домашней работы	Реализовано частично	Бытовая техника, сфера услуг, детские учреждения	Домашний и уходовый труд остаётся преимущественно женским и неоплачиваемым
Стирание различий между городом и деревней	Не достигнуто	Городские стандарты инфраструктуры на селе в ряде стран Европы	Разрыв в доступе к услугам, работе, цифровой инфраструктуре сохраняется; 19% населения мира − сельское
Стирание различий между умственным и физическим трудом	Не достигнуто; трансформировано	Массовое высшее образование	Разделение сменилось новыми иерархиями (креативный / рутинный труд; персоналиат / имперсоналиат)

Как читать эту таблицу. Во-первых, реализованы прежде всего те позиции, которые в самой Программе были описаны через общественные фонды потребления: медицина, образование, школьное питание, частично транспорт. Это именно та часть образа 1961 года, которая не требует смены способа производства, − её можно профинансировать из налогов при любом строе. Отсюда закономерность: чем ближе параметр к распределению, тем он достижимее; чем ближе к производственным отношениям (жильё как собственность, стирание различий между трудом умственным и физическим, городом и деревней), тем он дальше.

Во-вторых, достигнутое не является продуктом реализации коммунистического проекта. Это завоевания рабочего движения и социал-демократии в условиях послевоенного компромисса с капиталом, частично − подарок сырьевой ренты (страны Залива), частично − следствие роста производительности. Ни в одной передовой стране эти параметры не выводились из цели «от каждого − по способностям, каждому − по потребностям». Элементы существуют либо как локальные эксперименты (бесплатный транспорт), либо как национальные особенности, обусловленные природными ресурсами, либо как результат длительной политической борьбы и компромиссов (бесплатная медицина, 35‑часовая неделя).

В-третьих, советский образ был количественным и «догоняющим»; передовые страны решили количественную задачу и упёрлись в качественные: распределение, экологические пределы, кризис доступности жилья, прекаризация, новые формы неравенства. Проблема сместилась от «произвести» к «распределить» и «не разрушить».

В-четвёртых, всё достигнутое обратимо и находится под давлением. Бесплатная медицина, короткая рабочая неделя, социальное жильё − предмет острой политической борьбы даже там, где ресурсов достаточно. Это подтверждает тезис Дин: такие завоевания − плацдармы, а не «вечные достижения цивилизации».

Итоговая формула: техника есть, системы нет. Потребительский образ 1980 года в передовых странах реализован примерно наполовину − по доступности медицины, образования, продолжительности жизни, продолжительности рабочего времени, исчезновению тяжёлого физического труда; не реализован − по жилью, стиранию социальных различий и всеобщему изобилию; и нигде не реализован как единая система распределения по потребностям.

«Потребительский коммунизм» оказался технически возможным, но его повсеместное внедрение упирается не в технологии, а в политическую волю и экономическую модель − в то, что находится в прямом противоречии с господствующей неолиберальной парадигмой.

Общий вывод: марксово понимание коммунизма сегодня живёт в разобранном виде. Западные левые удерживают критическое ядро − отчуждение, классовое господство, обобществление «общего», освобождение от труда, − но отбросили государственно-центричный путь и единого субъекта. Китай и Вьетнам удерживают формационную схему, примат производительных сил и цель всестороннего развития человека, но отложили на неопределённый срок всё, что касается упразднения частной собственности, отмирания государства и классовой борьбы. Ни одна из сторон не удерживает марксово понимание целиком; взятые вместе, они покрывают почти всё. Пройдём по чертам марксова понимания одна за другой.

Коммунизм как «действительное движение», а не идеал и не план. У западных левых эта черта проявилась чётко − Негри и Хардт с их имманентностью, Дове с коммунизацией, Бадью с Идеей вместо программы: отказ от «плана к сроку» повсеместен. В Китае и Вьетнаме она проявилась в негативной форме: отказ от сроков и параметров 1961 года налицо, но на место «движения» поставлено управление переходным периодом сверху.

Развитие производительных сил как предпосылка. На Западе эта черта расщепилась: для сторонников FALC и киберкоммунизма технологическое изобилие − база коммунизма, для Саито и движения degrowth изобилие − тупик, а экологические пределы − рамка. В Китае и Вьетнаме она проявилась наиболее чётко: ядро всей политики − «раскрепощение производительных сил», а «начальная стадия» определяется как стадия их отсталости. С учётом Раздела 5 позиций здесь уже три: Саито (изобилие в прежнем смысле невозможно), Фостер (дело не в объёме, а в отношениях: при социализме рост допустим, если удовлетворяет реальные потребности и не рвёт обмен веществ с природой), Ильенков (предел − вызов, который разум обязан отодвигать). Формулу «богатство льётся полным потоком» сегодня нельзя повторить ни в одной версии без оговорки о пределе − либо планетарном, либо отодвигаемом ценой решения земных вопросов власти и собственности.

Снятие отчуждения. На Западе − критическая рамка: Франкфуртская школа, Негри, Дин (прекаризация, рента), Давыдов (новые формы господства). В Китае − операциональная программа: «четырёхчастное преодоление» отчуждения через общую зажиточность, но без упразднения частной собственности − «снятие без упразднения». Это, пожалуй, самая неожиданная линия сходства Запада и Китая: проблема отчуждения вернулась в центр и там, и там.

Упразднение частной собственности на средства производства. На Западе трансформировалось в борьбу за «общее» (Негри, ФКП 2016 года), обобществление цифровой собственности (Лань Цзян), декоммодификацию услуг (UBS Дин). В Китае и Вьетнаме отложено: общественная собственность как «основа» при сосуществовании с частным и иностранным капиталом, «обуздание капитала» вместо его упразднения.

Уничтожение классов. На Западе размыто: субъектом объявляются множество, «99%», служивый класс, прекариат; классовый анализ сохранён у Дин, KKE, Лань Цзяна, отвергнут у Лаклау и Муфф, у Давыдова. В Китае и Вьетнаме снято с повестки: внутри общества − гармония и «народное благосостояние», классовый антагонизм − только в международной сфере.

Отмирание государства, общественное самоуправление. На Западе − антиэтатизм Негри («Исход»), Дове, автономистов, но при этом констатация, что суверенитет не отмирает, а «парцеллируется» между платформами (Дин). В Китае и Вьетнаме − обратным образом: государство укрепляется, строится «социалистическое правовое государство», отмирание признаётся как научный тезис далёкого будущего.

Труд как первая жизненная потребность; сокращение рабочего времени. На Западе − в перевёрнутом виде: освобождение от труда, посттрудовое общество, базовый доход вместо одухотворения труда; Давыдов добавляет, что это идеология победителей. В Китае и Вьетнаме почти не проявилось: трудовая мобилизация, длинная рабочая неделя, труд − средство развития, а не потребность.

Всестороннее развитие личности. На Западе − у Негри (креативный труд), во ФКП («развитие человеческих способностей»), в идее UBS. В Китае − чётко, как декларированная конечная цель: «всестороннее развитие человека», «духовная культура». Это та марксова формула, которая никем не оспаривается − и никем не операционализирована.

Распределение по потребностям. На Западе − в двух конкурирующих формах: безусловный базовый доход («капиталистическая дорога» Ван Парейса) и всеобщие базовые услуги (Дин). В Китае и Вьетнаме − слабо: распределение по труду и по капиталу; социальные гарантии расширяются, но как «народное благосостояние», а не как принцип.

Стирание различий между городом и деревней, умственным и физическим трудом. На Западе признано недостижимым в прежнем виде; различия мутировали в новые иерархии (Дин, Давыдов). В Китае − практическая задача сокращения разрыва регионов и города и деревни внутри политики общей зажиточности, без постановки цели «слияния».

Интернационализм, мировой характер коммунизма. На Западе проявился в климатической и глобальной повестке − при стратегическом кризисе и отсутствии гегемонистского проекта. В Китае и Вьетнаме замещён национальным: «великое возрождение нации», «китайская мечта», «богатый народ, сильная страна».

Революция и диктатура пролетариата как путь. На Западе сохраняется у KKE, PRCF, частично у Дин («коммунизм или феодализм»); отвергнута у Негри, Лаклау и Муфф, ФКП, PTB; «капиталистическая дорога» − путь минуя революцию вовсе. В Китае и Вьетнаме революция − в прошлом; диктатура пролетариата сохраняется в конституционных формулах, но операционально заменена «руководящей ролью партии» на неопределённый срок.

Что проявилось наиболее чётко? Пять вещей.

Отказ от коммунизма как календарного плана − единственная черта, в которой сходятся все: западные левые, КПК, КПВ, европейские и индийские компартии; марксово «не идеал, а действительное движение» усвоено повсеместно − хотя бы как урок 1961 года.

Возвращение проблемы отчуждения в центр − и в западной критике, и в китайской теории.

Примат производительных сил и экономической зрелости как условия перехода − у Китая и Вьетнама в чистом виде, у западных левых в технологической версии.

Идея «общего» и декоммодификации − обобществление знаний, данных, инфраструктуры, базовых услуг − как современная форма марксова требования упразднить частную собственность.

Всестороннее развитие человека как конечная цель, декларируемая всеми.

Что ушло в тень?

Отмирание государства − везде государство укрепляется либо «парцеллируется», но не отмирает.

Уничтожение классов как практическая задача − внутри Китая и Вьетнама гармония, на Западе поиск нового субъекта вместо пролетариата.

Труд как первая потребность − вытеснен освобождением от труда.

Распределение по потребностям как принцип − заменено социальными гарантиями или базовым доходом.

Главный разлом проходит по вопросу о субъекте преобразований. Западные левые сохранили марксову критику, но потеряли субъекта и стратегию − отсюда интеррегнум и «кризис левой стратегии». Китай и Вьетнам сохранили субъекта (партию-государство) и стратегию (длинный переход), но превратили критику в легитимацию: марксовы категории работают на обоснование того, почему переход должен быть долгим, а не на то, чтобы его ускорить. Раздел 5 воспроизводит тот же разлом в чистом виде − у Саито субъект изменений локальные кооперативы, у Ильенкова человечество как целое, у Фостера политическая борьба за власть: три разных ответа при общем диагнозе. Образ 1961 года, при всей его утопичности, был единственной попыткой соединить критику, субъекта, стратегию и срок; все последующие варианты жертвуют хотя бы одним из четырёх элементов.

И последнее. Художественная литература − единственное место, где матрица XXII съезда была проверена целиком и на конкретном образе жизни людей.

Результат проверки: изобилие без воспитания нового человека даёт либо «мещанский коммунизм», либо «инферно» − кастовое общество при высокой технике; коммунизм состоялся, если стал нормальной жизнью, а не героическим порывом; перед лицом структурно враждебной внешней среды коммунистический гуманизм, отмирание государства и доверие как норма оказываются под вопросом. Писатели ещё в 1960‑е нащупали то, что дискуссия выводит из теории: главный дефицит образа 1961 года − не производственные параметры, а «новый человек» и субъект, который его воспитывает. Спор о легитимности этого субъекта − процедурной и коллективной у Ефремова против единоличной и «пророческой» у Лю Цысиня − ложится на тот же разлом, что и крах СССР как «уставшего идеологического субъекта».

Прямой ответ − нет. Ни одна из рассмотренных компартий не сформулировала позитивного образа коммунистического будущего, сопоставимого по конкретности с Программой КПСС 1961 года, − ни в виде параметров, ни в виде институционального описания, ни в виде образа жизни человека при коммунизме. Все без исключения перенесли коммунизм за горизонт и описывают не его, а переходный этап. Но «топчутся на оправдании» − не вся правда: несколько партий сделали шаги, которые можно считать частичными заменителями образа будущего, и их полезно различать.

КПК позитивного образа коммунизма не даёт − он «отдалённый идеал», реализуемый «только при полной зрелости социализма». Зато у неё единственный в современном коммунистическом движении календарный образ будущего − но социалистического: «в основном осуществить социалистическую модернизацию» к 2035 году, построить «богатое, могущественное, демократическое, цивилизованное, гармоничное, прекрасное современное социалистическое государство» к 2049 году; плюс общая зажиточность, всестороннее развитие человека, «четырёхчастное преодоление отчуждения». Это ближе всех к образу с параметрами и сроками, однако это образ развитого социализма и национального возрождения, а не коммунизма, и метод − тот же директивный план, что и в 1961 году, только с горизонтом в девяносто лет вместо двадцати.

КПВ − чистый случай «длительного переходного периода»: коммунизм в оперативных документах почти не упоминается, образ будущего национальный и социалистический − восемь характеристик социалистического общества и материально-техническая основа социализма «в основном» к середине XXI века.

ФКП − единственная европейская партия, которая всерьёз пыталась дать новый образ самого коммунизма после 1991 года: в 2013 году «общество совершенного равенства» и «коммунизм нового поколения» как «непрерывное движение присвоения гражданами всего богатства, всех авуаров, всей власти», в 2016 году − «общество общих благ». К 2026 году она отступила к «коммунизму завоеваний» − процессу без описания цели и электоральной стратегии.

KKE позитивного образа не даёт, но даёт чёткое определение пути − революционная рабочая власть, социализм как «незрелая фаза коммунизма», обобществление средств производства, центральное планирование, рабочий контроль: образ будущего институциональный (власть, собственность, план), а не образ жизни. PCP с «продвинутой демократией» и декларацией о «высших целях» − классическое оправдание длительности. У PCE образ будущего растворён в текущих предложениях «демократического планирования». PTB-PVDA прямо и честно: социализм − долгосрочный горизонт, фокус на требованиях. Индийские CPI и CPI(M) откладывают образ будущего на две ступени − сначала народно-демократическая революция. Оппозиция внутри французского движения (PRCF, «Коммунистическая стратегия») требует вернуться к диктатуре пролетариата и советскому опыту − критика «декоммунизации» без собственного образа. КПРФ по Программе 2008 года − та же стадиальная логика, что у европейских и индийских партий: три этапа до зрелого социализма, коммунизм как конечная цель без описания, оценка лозунга 1961 года как потребительского («жить», а не «строить»).

Почему так? Проведенный анализ даёт четыре объяснения.

Первое: урок 1961 года усвоен как запрет на срок. Все партии извлекли из неудачи Третьей программы один вывод − нельзя называть дату и параметры. Но вместе с датой исчезло и содержание: отказ от календаря превратился в отказ от образа. Китай − единственный, кто сохранил календарь, но перенёс его на социализм.

Второе: коммунизм стал легитимирующей рамкой, а не целью. Для правящих партий коммунизм − дальний горизонт, оправдывающий власть партии в настоящем; описывать его конкретно невыгодно, потому что любая конкретика станет критерием оценки текущей политики. Для неправящих конкретный образ коммунизма − электоральный риск.

Третье: теоретическая работа над образом будущего ушла из партий к теоретикам. Содержательные попытки описать посткапиталистическое общество − у Дин (UBS, «коммунизм или феодализм»), у Негри и Хардта («общее»), у сторонников FALC и киберкоммунизма, у Саито, у китайских академических теоретиков, в эко-социализме Фостера и − как советское наследие, не востребованное ни одной партией, − в космокоммунизме Ильенкова. Партии эту работу не присваивают: ФКП взяла у Негри «общее» и быстро от него отошла; КПК использует академические разработки как обоснование общей зажиточности, а не как образ коммунизма.

Четвёртое: кризис субъекта. Образ будущего требует ответа на вопрос, кто его построит. Западные левые его потеряли − множество, 99%, служивый класс остаются конкурирующими кандидатами; правящие партии ответили «партия-государство на неопределённый срок». Без субъекта образ будущего превращается в утопию в худшем смысле − чего все и боятся после 1961 года.

Что всё же сформулировано? Если собрать по крупицам, из дискуссии складываются элементы, которые разные партии и теоретики предлагают вместо параметров 1961 года. Китайский набор: общая зажиточность без поляризации; «обуздание капитала» при общественной собственности как основе; всестороннее развитие человека и духовная культура; преодоление четырёх измерений отчуждения как критерий политики; календарные вехи. Вьетнамский: восемь характеристик социализма; «богатый народ, сильная страна, демократия, справедливость, цивилизация»; «благополучная, свободная и счастливая жизнь». Французский (2013–2016, затем оставленный): общество равных; «общее» как сфера, изъятая из товарного обращения − знания, данные, природа, культура; присвоение гражданами всего богатства и всей власти; эмансипация и развитие человеческих способностей. Греческий: институциональный каркас − рабочая власть, обобществление, планирование, рабочий контроль. Теоретический (вне партий, но доступный для присвоения): всеобщие базовые услуги как материальная база посткапитализма и прямой наследник советских ОФП; декоммодификация и обобществление цифровой собственности; освобождение от труда через автоматизацию при условии сопоставимого роста производительности труда и капитала; экологический предел как рамка любого образа изобилия − либо «достаточность» и «общие блага», либо рост под общественным контролем при обобществлённой собственности, либо выход за планетарный предел через технику и космос при коммунизме как условии коллективного действия. И художественный: единственные на сегодня развёрнутые образы жизни человека при коммунизме − ефремовская федерация без государства, с трудом как потребностью и воспитанием «нового человека», и «обжитой» коммунизм Стругацких; плюс три предупреждения − «мещанский коммунизм», «инферно» и «тёмный лес» − как перечень того, чего образ будущего должен избегать.

Итоговая оценка такова. Позитивного, целостного образа коммунистического будущего в альтернативу XXII съезду КПСС не сформулировала ни одна компартия.

Господствующая формула − «социализм длителен, коммунизм за горизонтом» − существует в разных редакциях: «начальная стадия», «переходный период», «переходная фаза», «продвинутая демократия», «народно-демократическая революция», «долгосрочный горизонт», «обновлённый социализм». Исключения частичны: Китай сформулировал образ будущего с параметрами и сроками, но для социализма и тем же методом, что в 1961 году, лишь растянутым на столетие; ФКП предприняла единственную в Европе попытку дать новый образ самого коммунизма и отступила к процессуальной формуле «завоеваний».

Содержательные элементы нового образа существуют, но разбросаны между теоретиками и партиями, не собраны и не присвоены ни одной партией как программа.

Показательно, что целостный образ жизни при коммунизме за эти 65 лет дали не партийные документы, а художественная литература − и она же первой проверила образ 1961 года на прочность.

ИТОГИ ОБЗОРА

Спустя шестьдесят пять лет после XXII съезда коммунистическое движение располагает богатой критикой капитализма, развёрнутой теорией переходного периода − и ни одним согласованным ответом на вопрос, который Хрущёв в 1961 году, пусть неверно, попытался дать: как выглядит жизнь человека при коммунизме. Это главный итог обзора, и из него вытекают остальные.

Первое. Провал 1961 года − провал метода, а не идеи. Программа взяла марксистские цели и попыталась достичь их антимарксистским способом − бюрократическим графиком вместо «действительного движения». Нельзя декретировать общественное развитие: эта формула объединяет сегодня всех − от Бадью до КПК и КПРФ. Но урок усвоен однобоко: как запрет на дату, а не как требование понять, что именно и кем будет построено.

Второе. Образ 1961 года был потребительским − и именно потребительская его часть оказалась реализуемой при капитализме. Половина «пакета» достигнута передовыми странами как завоевания социального государства, без смены строя и без коммунистической цели. Это обесценивает потребительский образ коммунизма как партийную программу: его можно обещать и исполнять, не будучи коммунистом. Отсюда − верность той критики лозунга «жить при коммунизме», которую даёт КПРФ: задача поколения − строить, а не потреблять.

Третье. Та часть образа, которая не реализована, − производственная и человеческая. Жильё как собственность, стирание различий между трудом умственным и физическим, городом и деревней, самоуправление, новый человек − всё, что требует перемены производственных отношений и перемены самого человека, не достигнуто нигде. Литература ещё в 1960‑е показала, что это и есть ядро: без воспитания нового человека изобилие даёт «мещанский коммунизм» Лема или «инферно» Ефремова. Любой будущий образ коммунизма должен начинаться с этого ядра, а не с параметров потребления.

Четвёртое. Марксово понимание живо, но разобрано на части, и у каждой части − свой хранитель. Критику удерживают западные теоретики, формационную схему и примат производительных сил − Китай и Вьетнам, институциональный каркас − греческая KKE, нравственный кодекс − КПРФ, образ жизни − писатели. Никто не держит целого. Образ 1961 года при всей его утопичности был последней попыткой соединить критику, субъекта, стратегию и срок в одном документе; каждый последующий вариант жертвует хотя бы одним элементом − чаще всего субъектом.

Пятое. Главный нерешённый вопрос − вопрос о субъекте. Западные левые перебирают кандидатов − множество, «99%», служивый класс, прекариат − и не находят. Правящие партии отвечают «партия-государство на неопределённый срок» и платят за это риском перерождения элит в «красных капиталистов»; советский опыт показывает, что идеократия гибнет не от рынка, а от усталости и неверия собственной элиты. Литература ставит ту же проблему как спор о легитимности: процедурный и коллективный субъект Ефремова против единоличного «пророка» Лю Цысиня. Ответа нет ни у кого; но без ответа образ будущего неизбежно превращается в утопию в худшем смысле слова.

Шестое. Экологический предел − новая рамка, которой не было в 1961 году и без которой сегодня невозможен никакой образ изобилия. Три ответа на предел − «достаточность» Саито, рост под общественным контролем Фостера, выход в космос Ильенкова − пока не выбраны и не синтезированы ни одной партией. Программа, повторяющая формулу «богатство польётся полным потоком» без оговорки о пределе, сегодня нечитаема.

Седьмое. Содержательные элементы нового образа существуют − и не собраны. Всеобщие базовые услуги как наследник советских общественных фондов потребления; обобществление цифровой собственности и «техническая публичность»; «общее» как сфера, изъятая из товарного обращения; преодоление четырёх измерений отчуждения как критерий политики; всестороннее развитие человека как конечная цель; Моральный кодекс как нравственная рамка. Всё это разбросано между Дин, Лань Цзяном, ФКП 2016 года, китайскими теоретиками, советским наследием и Программой КПРФ. Собрать разбросанное в один документ − задача, за которую пока не взялась ни одна партия.

Восьмое, практическое. Для партии, претендующей на наследование коммунистической традиции в России, из обзора следуют три ориентира.

1.Не повторять ошибку 1961 года в зеркальном виде: отказ от сроков не должен оборачиваться отказом от содержания.

2. Не повторять ошибку позднего СССР: рынок как инструмент переходного периода нуждается в честном марксистском обосновании (как «начальная стадия» в Китае), иначе зазор между практикой и доктриной заполнит вера в конвергенцию.

3. И не отдавать образ будущего целиком писателям и зарубежным теоретикам: партия, которая первой соберёт разбросанные элементы в целостный и честный образ жизни человека при коммунизме − с субъектом, пределом и нравственным ядром, − получит то, чего нет сегодня ни у кого в мировом коммунистическом движении.

Обзор подготовил

С.П.Обухов, доктор политических наук, Центр исследований политической культуры России

ПРИЛОЖЕНИЕ. УКАЗАТЕЛЬ ПОЗИЦИЙ: КТО И ЧТО УТВЕРЖДАЕТ

Сводка ключевых точек зрения, прозвучавших в обзоре, − для быстрого поиска аргументов, имён и дат.

Таблица 7. Западные теоретики

Автор, работа, время	Ключевой тезис	Отношение к образу 1961 года
К. Маркс, Ф. Энгельс («Экономическо-философские рукописи 1844 г.», «Немецкая идеология», 1845–1846; «Критика Готской программы», 1875)	Коммунизм − «действительное движение», а не идеал; положительное снятие четырёх измерений отчуждения через упразднение частной собственности; низшая и высшая фазы	Цели Программы формально марксистские, метод (календарный план) − антимарксистский
Д. Лукач (1923), А. Грамши (1929–1935), Франкфуртская школа	Смещение фокуса с экономики на культуру, сознание, отчуждение; коммунизм − критический горизонт освобождения от всех форм господства	Отказ от коммунизма как «плана»
Э. Лаклау, Ш. Муфф («Гегемония и социалистическая стратегия», 1985)	«Радикальная демократия», гегемония социальных движений вместо классовой борьбы	Коммунизм − одна из стратегий артикуляции, не финал истории
А. Негри, М. Хардт («Империя», 2000; «Множество», 2004; «Общее богатство», 2009)	«Множество» производит «общее»; революция имманентна производству; стратегия − «Исход» из Империи, отказ от захвата власти	Отвергают государственно-центричную модель
А. Бадью («О чём говорит имя Саркози?», 2007; «Коммунистическая гипотеза», 2009)	Вечная Идея равенства; Событие, не выводимое из ситуации; субъект − милитант, хранящий верность Событию	Отделяет Идею от дискредитировавших себя партий и государств
Ж. Дове («Затмение и возрождение коммунистического движения», 1972; течение «коммунизации»)	Коммунизм − немедленная практика разрушения разделений, без денег, товаров, государства	Отвергает любую «отложенную программу»
П. Кокшотт, А. Коттрелл («К новому социализму», 1993)	Компьютеры и большие данные делают возможным общественный расчёт без рынка	Технократическая реанимация плана; критикуется как «утопия без субъекта»
А. Бастани («Полностью автоматизированный роскошный коммунизм», 2019)	Автоматизация и ИИ − материальная база преодоления дефицита и рынка	Критика: технологический утопизм, игнорирующий классовые отношения
Р. ван дер Вин, Ф. Ван Парейс («Капиталистическая дорога к коммунизму», 1986); Р. ван дер Вин, Л. Гроот (2024)	Растущий безусловный базовый доход ведёт к коммунизму, минуя социализм; условие − сопоставимый рост производительности труда и автоматизации	Противоречит советской идее диктатуры пролетариата и плана
Р. Ая, Б. Тромп (1986)	Критика «капиталистической дороги»: бегство капитала, инвестиционная забастовка, политическая неосуществимость	−
Дж. Дин (эссе о неофеодализме, 2020; «Могила капитала», 2025)	Неофеодализм: парцелляция суверенитета, лорды и сервы, хинтерландизация, тревога; бесполезность демократии; «служивый класс» как авангард; всеобщие базовые услуги; «коммунизм или феодализм»	Схема стадий некорректна; UBS структурно родственны советским ОФП, но как оружие борьбы, а не дар государства
С. Дюран («Технофеодализм», 2020), Я. Варуфакис («Технофеодализм», 2023), К. Саура Гарсиа («Датафеодализм», 2024)	Платформенная рента вытесняет капиталистическую прибыль	−
Е. Морозов («Критика технофеодального разума», 2022)	«Технофеодализм − это сказка»: капитализм всегда включал монополии и ренту; Big Tech продуктивны, а не паразитичны	Возврат к классической антикапиталистической критике
К. Саито («Экосоциализм Карла Маркса», 2017; «„Капитал“ в антропоцене», 2020; «Маркс в антропоцене», 2022)	«Коммунизм деградации»: опора на «позднего Маркса» и «метаболический разрыв»; кооперативы и «общие блага»; изобилие в советском понимании − тупик	Количественная цель 1961 года − анахронизм
Дж. Б. Фостер («Экология Маркса», 2000)	«Метаболический разрыв» как диагноз; без завоевания власти и обобществления «деградация» остаётся островком в капиталистическом море; рост допустим, если служит реальным потребностям; призыв к «деградации» игнорирует Глобальный Юг	Спор с Саито − о методе, а не о диагнозе; ближе к классической схеме: власть → план → экологические критерии
А. Грамши (метафора интеррегнума)	Старый мир умирает, новый не может родиться − кризис левой стратегии	Самоуправление 1961 года распалось на фрагментированные борьбы

Таблица 8. Российские и китайские теоретики и публицисты

Автор	Ключевой тезис
Ю.В. Аксютин («Хрущёвская „оттепель“ и общественные настроения в СССР в 1953–1964 гг.»)	Первоисточник данных о «вере в коммунизм» в 1961 году: ретроспективные опросы 1998–1999 годов − 51–53% верили в идею, 37% из них − в срок (1980 год)
О. Буклемишев (МГУ)	Коммунизм «вышел не там и не таким» (базовый доход); Хрущёв верил; интуиция «заняться народом» верна, предвидение подвело; российские долгосрочные стратегии не реализуются
Д. Орешкин	Политическая система и тип человека, созданные Лениным (серия «Огонька» о строительстве коммунизма)
Э.В. Ильенков («Космология духа», середина 1950‑х, опубл. 1988)	Коммунизм − космологическая необходимость: только общество без эксплуатации способно на коллективное действие и самопожертвование ради сохранения разума во Вселенной; предел − вызов, а не данность
А.В. Бузгалин (1954–2023)	Коммунизм − «царство свободы», доминирование творчества («креатосфера»); «мутантный социализм»; снятие, а не насильственное уничтожение собственности
С.Е. Кургинян	Коммунизм как «идея возвышения человека» и новый гуманизм; «идеократия не имеет права уставать»: крах СССР − крах уставшего идеологического субъекта
Д.А. Давыдов («Посткапитализм и рождение персоналиата», 2021)	Посткапитализм − «персонализм»: персоналиат / имперсоналиат, внимание как ресурс господства, «синтез элит» вместо революции; левые утопии посттрудового общества − «ложное сознание» персоналиата
Е.И. Наумова (2025); авторы «Атаки персоналиата»	Творчество создаёт прибавочную стоимость («общественный интеллект», «Д−Д′»); персоналиат зависим от платформ; «производство личности» не показано как основание способа производства
А.В. Павлов («Политическая теория неофеодализма»)	Разграничение технофеодализма (политэкономия: Дюран, Варуфакис) и неофеодализма (политическая философия: Дин); концепция Дин глубже «датафеодализма»
Лань Цзян (Нанкинский университет)	Неофеодализм Дин − «абстрактная политика»; «облачная рента» − перераспределение прибавочной стоимости; платформы − капиталистическая собственность на новое средство производства; выход − обобществление цифровой собственности
Теория «начальной стадии социализма» (КПК)	«Неразвитая стадия социализма» в отсталой стране, а не самостоятельная формация; легитимирует рынок как инструмент развития производительных сил
Теория «общей зажиточности» («Вестник Цзянсуского океанологического университета», 2026)	«Четырёхчастное преодоление» отчуждения через «обуздание капитала», а не упразднение частной собственности
Публикация КПРФ; академические оценки (НИУ ВШЭ и др.)	Порочен сам лозунг «жить при коммунизме» − задача поколения «строить»; Программа «теоретически необоснованная», «мертворождённая»; «приземление идеалов» к критериям потребления

Таблица 9. Документы и позиции компартий

Партия	Программная позиция по коммунистической перспективе
КПСС (XXII съезд, 1961)	Коммунизм «в основном» к 1980 году; конкретные потребительские параметры; Моральный кодекс
КПСС (XXIII съезд, 1966, и далее)	«Продвижение по пути к коммунизму»; материально-техническая база; экономические методы; затем «развитой социализм» без сроков
КПК	Коммунизм − высший идеал, достижимый лишь при полной зрелости социализма; «начальная стадия» не менее ста лет; вехи 2035 и 2049; общая зажиточность, всестороннее развитие человека
КПВ	«Переходный период к социализму» длительный; восемь характеристик социализма; к середине XXI века − «в основном» материально-техническая основа социализма; коммунизм почти не артикулируется
ФКП (PCF)	Социализм − переходная фаза к «полностью развитому коммунистическому обществу»; эволюция от «общества совершенного равенства» (2013) через «Время общего» (2016) к «коммунизму завоеваний» (2026); оппозиция − «Коммунистическая стратегия», PRCF
ПКП (PCP, Португалия)	«Высшие цели − построение социализма и коммунизма»; текущий этап − «продвинутая демократия»
KKE (Греция)	Завоевание революционной рабочей власти (диктатура пролетариата); социализм − «незрелая фаза коммунистического общества»; отказ от участия в буржуазных правительствах
Компартия Испании (PCE)	«Демократическое планирование», альтернативные движения, постепенная трансформация
PTB-PVDA (Бельгия)	«Социализм 2.0»; стратегия «противовеса» (съезд 2021 года); «выиграть правительство − не значит выиграть власть»
CPI, CPI(M) (Индия)	25‑й съезд CPI (2025): борьба за «дело социализма», парламентский путь; CPI(M): этап народно-демократической революции, собственный путь, отказ от вооружённой борьбы
КПРФ (Программа 2008 года)	Признание «необоснованного забегания вперёд» в 1961 году; три этапа до зрелого социализма; коммунизм − конечная цель без описания; Моральный кодекс как действующий ориентир

Таблица 10. Литературные модели коммунистического будущего и их критики

Автор, произведения	Ключевой тезис	Отношение к образу 1961 года
И. Ефремов («Туманность Андромеды», 1957; «Лезвие бритвы», 1963; «Час Быка», 1968)	Планетарная федерация без государства, «Великое Кольцо», труд как потребность, «новый человек» через эмоциональную дисциплину и работу над собой; «инферно» − изобилие без нового человека ведёт в кастовое рабство	Ближайшая к Программе художественная модель; достроил то, чего в ней не было, − воспитание как «опорный столб» коммунизма
Братья Стругацкие (Мир Полудня, 1962–1985; «Хищные вещи века», 1965; «Град обреченный», 1972/1988)	Коммунизм как обжитая повседневность; изобилие без сознания даёт «обычное буржуазное мещанское общество»; прогрессорство − этика «не навреди»; поздние книги − общество без «ресурсов целеполагания»	Проверка образа на прочность обыденностью и бюрократизацией
С. Лем («Возвращение со звёзд», 1961)	«Коммунизм мещан»: материальная программа выполнена, бетризация убрала риск, а с ним героизм, творчество и самопожертвование	Предупреждение: потребительский образ без духовного содержания вырождается
Лю Цысинь («Задача трёх тел», 2006; «Тёмный лес», 2008; «Вечная жизнь Смерти», 2010)	Космос как «тёмный лес»: «цепочка подозрений» и «технологический взрыв» делают упреждающий удар рациональным; гипертрофия государства ради выживания; политкомиссар Чжан Бэйхай − идеологический субъект вне процедур	Прямая инверсия образа 1961 года и «Великого Кольца»; космический аналог «коммунизма в одной стране» во враждебном окружении
Критики «Тёмного леса» («теория лагерного костра», «адаптивная теория равновесия» Кван Хон Тана, игровые модели)	«Тёмный лес» − не закон природы, а частный сценарий при узком наборе допущений; открытость может быть выгодной; риск возмездия и обнаружимость атаки ломают логику первого удара	Коммунистическая цивилизация должна менять среду, а не приспосабливаться к ней

Post Views: 92

Сергей Обухов. Уроки 1961 года: как Компартии искали образ будущего и коммунистический идеал в теории, практике и фантастике

Добавить комментарий Отменить ответ

Next Post

Николай Бондаренко о выборах-2026. А также о том, что ждет всех нас в ближайшем будущем

Наш баннер

Ссылки

Счетчики

Протестные акции

Подписка

Ссылки

Рубрики

Октябрь 2026
Пн	Вт	Ср	Чт	Пт	Сб	Вс
			1	2	3	4
5	6	7	8	9	10	11
12	13	14	15	16	17	18
19	20	21	22	23	24	25
26	27	28	29	30	31

Добавить комментарий Отменить ответ

Похожие статьи...

Наш баннер

Ссылки

Счетчики

Протестные акции

Подписка

Ссылки

Рубрики